Hogwarts: Ultima Ratio

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Завершённые эпизоды » this world is unforgiving


this world is unforgiving

Сообщений 1 страница 30 из 31

1

Стреляй по стеклам, по битым перьям – глотая смех,
До хрипа в легких клокочет вера и рвется вверх.

- дата: 04.01.1998
- место: Окрестности Лондона -> Поместье Лестрейнджей
- участники: Evelyn Rainsworth, Bellatrix Lestrange, Angelica de Monveral, Scabior Snatcher
- краткое описание: Группа Пожирателей, отправившись на очередное задание, никак не могла предполагать, что ей будет оказано хоть какое-то сопротивление. Мало ещё, оказалось, что это одна-единственная девочка, которой так никто и не пришёл на подмогу. Битва завязалась, с отнюдь не утешительными результатами для Эвелин, которая потеряла сознание прямо на поле битвы. Зато удача улыбнулась Анджелике де Монвераль, которая надеялась получить прощение за провал задания с помощью такой жертвы, которую та удачно отконвоировала в поместье семьи Лестрейндж. Беллатриса встретила Пожирателей, а особенно девочку из Ордена с распростёртыми объятиями, и с радостью проводила их в свои тёмные подвалы.
Пытки длились не один час, заставляя Рейнсворт забыть и себя, и Орден, и даже то, зачем вообще стоит оставаться в живых. оставленная раздражённой её поведением Беллатрисса ушла, оставив девочку на попечение иных пожирателей, которые были только рады выслужиться... И не выслужились. Ближе к утру пленная член Ордена бежала, практчески ничего о себе не рассказав, пока её не нагнал и не остановил Скабиор, поймав прямо там же, в лесу. Девушке есть что рассказать. А Скабиор знает, как заставить её это сделать.
- примечания: Много насилия, боли и отчаяния.

Отредактировано Evelyn Rainsworth (02.04.2015 00:00:23)

0

2

В некоторые моменты казалось, что все места Англии, начиная тесными улицами Лондона и заканчивая обширными, незаселёнными полями, полны голосов, которые в своём истошном крике рвутся в пустоту. Эвелин готова была поклясться, что слышит их, в этом наполненном грохотом и властными высказываниями месте, которое превратилось в пылающие траурным пламенем руины. Громко стучали друг о друга камни обрушающихся стен, скрипело протяжно дерево и тяжело было различить тени в опустившейся тьме. Всё вокруг застилала пелена, та пыль, что поднялась стеной во время битвы, и разгорячённому сознанию юной девочки начинало казаться, что это пепел, что падает с небес. Так часто бывает, если попадаешь в какую-нибудь критическую ситуацию, начинаешь воображать, что всё гораздо страшнее, чем есть на самом деле. Так лужа крови на полу может казаться целым морем, смерть близкого - потерей всего мира. Но нет, никакого пепла не падало с небес вмесо накрапывающего назойливого дождя, и мир не остановился на мгновение лишь для того, чтобы посмотреть на девочку, которой было страшно.

По ней, конечно, этого было не сказать. Совершенно одна, против врагов, которых, как она уже успела посчитать, было уже больше трёх, и чьи зловещие фигуры ныряли сквозь непредсказуемую тьму, выпуская заклинание за заклинанием, от которых от малейшей потери концентрации можно было расстаться с жизнью. Короткой, но яркой жизнью. Казалось бы, она всего-лишь была официанткой в Кабаньей Голове, девочкой-связисткой, когда всё успело пойти наперекосяк? Жизнь все годы преподавала ей урок за уроком, но, сказать по правде, единственное, чему научилась за это время мисс Рейнсворт, обороняющая свою жизнь и планы Ордена с открытым сердцем, так это тому, как не сдаваться под натиском обстоятельств. по правде  говоря, она сама уже не могла отдать себе отчёта в том, что её держит на ногах, и какая неведомая сила придаёт её глазам блеск и заставляет ладонь так крепко сжимать палочку удивительного белого цвета с персиковым отливом.

Она была совершенно одна, несмотря на то, что молила о подмоге вот уже пол часа, которые длится этот маленький ад. Диафрагму предательски сжимало от дыхания, она уже не понимала куда бежит и от чего, в сторону врагов или наоборот, от них? Она помешала планам Пожирателей. Впрочем, как хотелось верить, не в первый раз и не в последний. Оставались ли люди после подобных выходок в живых это  тот ещё вопрос, на который ответ ей был неизвестен по одной, и достаточно простой причине - девушка ни разу не имела честь с ними встречать. "Да где же вы?" Отчаянно взмолилась волшебница, едва уклоняясь от некоторого заклинания, ударившего прямо в камень над её головой, разбивая тот в щепки. Она рванула в неизвестном направлении, подальше от стен, от разрушенных зданий, на открытое пространство, на котором она была бы так же уязвима, как и противники, налетевшие на неё так, будто бы им нечего делать. На данный момент она проклинала только красную, длинную юбку, доходящую до щиколоток, и в которой просто невозможно было бежать пригнувшись. А также кожаный корсаж, который тоже не способствовал процессу.

Однако, такой внешний вид буквально подчёркивал её характер, заставляя делать то, что она умела делать лучше всего, как выяснилось - встречать опасность с прямой спиной и лицом к врагу. Три тени вынырнули из тени, и её палочка с громким свистом рассекала воздух, отражая летящие заклинания, и контратакуя. Их было много, они подходили слишком близко, и приходилось то и дело отступать к стене, словно бы давая себя к ней прижать, полностью отрезая путь к бегству. Если бы стены умели говорить, Эви молила бы их о том, чтобы они сказали ей, что делать. Если бы земля могла давать советы, она бы кинулась её целовать за то, чтобы узнать хоть один. Но они молчали, не наделив девушку ни силой, ни знанием, заставляя только отступать, шаг за шагом, напрягать воющие от боли мышцы и цепляться за некий мизерный шанс, который сейчас буквально ускользнул сквозь пальцы. Прямо как ветер, который невозможно увидеть, но неизменно чувствуешь. Всё это место было исполнено голосами, рвущимися наружу, но они не достигли ушей выпускницы.

Это был последний щит, который она поставила в этой битве. Треск заглушил решительный голос, выкрикнувший "протего" на три заклинания, что достали девушку одновременно. Она почувствовала сильнейшую дрожь, напряжение разгорячённой палочки и резкий толчок, что отшвырнул последовательницу Ордена Феникса спиной к той самой стене, к которой её вынудили отступать. Вдох застрял прямо в горле, мешая дышать, когда её тонкая спина встретилась с кирпичной кладкой твёрдого здания, и боль пронзила, казалось бы, всё тело, стоило только макушке с глухим стуком удариться о крепкий кирпич. Тошнота подступила так же быстро, как тьма, опустившая шторы на глаза и заставившая до этого напряжённое до предела тело безвольно обмякнуть, поддаваясь незавидной судьбе. Шея расслабилась, неспособная больше держать голову, что наклонилась на плечо, оставляя за собой слабый след тёмной крови. Сквозь дымку Эвелин успела увидеть силуэт темноволосой девушки, приближающийся к ней, держа наготове палочку. она показалось той смутно знакомой, и это последнее, что она помнила до того, как потеряла сознание, рухнув на землю ещё до того, как успела совершить вздох.

+1

3

Белле было некогда. Именно сегодня она весь день куда-то торопилась. То одна мелочь, то вторая. Замок Лестрейнджей, замок Малфоев, какое-то захолустье, и так по кругу. Поэтому, когда ей сказали встретить в своём замке группу Пожирателей, особо восторга она не испытывала. Она лишь надеялась, что эта самая кучка выполнила то, что от них требовалось. Но это желание было лишь потому, что она хотела, чтобы все планы Милорда выполнялись, а не потому, что ей будет жалко того, кого тёмный Лорд будет пытать за провал. Собственно, в этом ей вообще было всё равно. Но, видимо, если уж день паршивый, то паршивый до конца. Задание провалено. От этой новости Белла поморщилась так, как будто её ковры топчет толпа грязнокровок. Того и гляди она рявкнет на них, чтобы грязь за собой унесли. Раздражённо поигрывая палочкой, она выслушала что-то вроде оправданий, и перед её глазами предстало бессознательное тело их трофея. И как результат - почти равное разделение. Белле пленница на опыты и дознание для пользы, неудачной группе Пожирателей уборка за собой так, чтобы не совсем сразу кинулись искать пленницу.
   Ни слова не говоря, Беллатрикс отлевитировала свою игрушку на вечер в подвальные темницы. Так как времени на тонкую, долгую игру попросту не было, (группе неудачников ещё и на доклад к Его Темнейшеству идти) девушка была перенаправлена в одну из камер "быстрого реагирования", как её называла Белла. Устроив с полным удобством свою пленную на высоком железном стуле, привязав заклинанием руки к подлокотникам, а ноги к ножкам стула, Лестрейндж удовлетворённо вздохнула. По небольшой камере были развешаны разные ужасные на вид приспособления. Что-то для прямого использования, что-то просто для создания должной "атмосферы", но чувства у пленников вызывали однозначное. На столе стояли различные флакончики с зельями, а так же на бархатной тряпочке были разложены стилеты различной длины. Общую картину дополняли всего три  факела, которые не освещали так, чтобы ослеплять, но и не так, чтобы было трудно рассмотреть, куда попал. Беллатрикс одним взмахом палочки закрыла решётку двери, оставаясь один на один с бедняжкой, для которой обычный паршивый день мог стать последним. Это в том случае, если Лестрейндж не решит продолжить игры и завтра.
   - Ну что ж, приступим. Интересно, сколько девочка продержится, м? - женщина внимательным взглядом окинула привязанную девушку и неопределённо хмыкнула. Проверим. Сняв мантию, она аккуратно сложила её на край стола.
   - Enervate, - негромко произнесла Белла, чуть присев на край стола. Она ожидала, когда девушка придёт в себя, осознает где и с кем она находится. Первая реакция своих жертв всегда забавляла Лестрейндж. И каждый реагировал по-разному, что позволяло сразу сделать выводы. Ну что, дорогуша, что там у тебя внутри? Кто ты? Боец или тряпка? Тонкие губы растянулись в предвкушающей улыбке.

Enervate

Enervate — заклинание, выводящее из бессознательного состояния.

Отредактировано Bellatrix Lestrange (16.03.2014 01:55:29)

+3

4

В глубине души девочка понимала, что однажды её выходки закончатся именно так. Пускай она и была рождена с целым набором перьев из хвоста птицы счастья, никакая удача не поможет тому, кто лезет туда, куда лезть не нужно. Или, к примеру, срывает задание в одиночку, не заручившись поддержкой никого из своих союзников. Хотя, они ведь итак, наверное, заняты. Едва ли кто-нибудь даже будет сильно горевать. Она никогда не была самым полезным кадром, не отличалась уникальными талантами и не играла никакой слишком важной роли. Некоторое время им, наверное, будет не хватать связиста. Но это место наверняка сумеет занять Квинн. У неё на это было даже больше причин. Пожалуй, впервые за долгое время, Эви действительно была рада тому, что скрыла что-то от своей древней подруги и пошла на задание одна. Только вот Пирс эта потеря действительно заденет. Но, во всяком случае, её не было здесь, а это значило, что не всё ещё потеряно. Во всяком случае, хотелось бы искренне в это верить. Она никогда не была человеком, что готов был так просто смириться с собственной смертью.

Веки не размыкались, словно бы на них давило тяжестью нескольких гор. Она дышала медленно, тяжело, пытаясь прийти в себя и поймать собственное сознание, ускользающее, цепляющееся за скользкую поверхность. "Вспоминай." Приказала она себе, понимая, что весь мир ходит ходуном, извивается и петляет кругами, словно бы Эвелин потерялась в пространстве и времени. Тошнота подступала с новой смлой, и больших усилий стоило просто держать себя в руках и очнуться. Да, она хотела прийти в себя, и хотелось выть от того, как медленно раскрываются глаза, как невыносимо болит голова, как нестерпимо ноет всё тело. Теперь она помнила, и от этого воспоминания она напряглась натянутой стрелой, сжимая руки в кулаки, и только тогда уже ощущая, что передвижению мышц мешает ремень, плотно прижимающий предплечия к подлокотникам сидения. Картинка подходящей к ней девушки расплывалась в тумане, но она узнала её, несмотря на то, что они виделись всего-лишь раз, и это было так давно. "Джемма Фарли." Она практически сплюнула это имя.

Эти два слова словно бы единым лучом пронзили небеса, достигнув солнца и разгоняя облака. Нельзя сказать, что она была счастлива осознавать, что произошло, но это было ступенькой. Как утопающий хватается за соломинку, Рейнсворт оттолкнулась от этой ступеньки, чтобы буквально взмыть вместе со своими разгнанными по углам мыслями в воздух. Она очнулась, окончательно и бесповоротно, с шумом втянув в лёгкие воздух рядеющий в сырых подвалах кислород. Она чувствовала запекшуюся кровь в спутанных волосах, она могла ощущать холод, пробегающий по коже, а также она прекрасно осознавала, что сидит, связанная по рукам и ногам. Безысходность опутывала липкими щупальцами, но Эви ни за что не позволила бы ей поддаться. Зрачки ширились от удара и темноты, стыдливо пряча голубизну её сетчатки, и это было печально. Хотелось бы сейчас снабдить сидевшую напротив пронзительным, глубоким взглядом, полным ненависти. Но как это сейчас сделать, когда всё так расплывчато и расфокусировано?

- Знаете, приглашение можно было бы послать почтой, - отмечала она чуть ли не добродушно, стараясь разглядеть своего собеседника, - я, конечно, благодарна за такой сервис, однако, в принципе, могла бы и сама зайти к вам на чай, совершенно не обязательно было меня тащить. - Поразительно, но ничего умнее в голову совершенно не приходило. Если острого взгляда её лишили, пытаться разорвать ремни тоже особого смысла не было, то хотелось хоть как-то уязвить. Но всё остроумие, обычно так и цокающее с языка, испарилось, словно бы его никогда и не было. Эвелин неизбежно чувствовала, что у неё не осталось ни возможности сражаться, ни возможности показать себя, ни даже малейшего пути на спасение. Всё, что у неё оставалось, это змеиное спокойствие, вера в себя и надежда. И только они позволяли ей не потонуть в собственных страхе, боли и переплетающихся колючей проволокой чувствах.

Она тянула время, надеясь на то, что сознание хоть как-то прояснится и нарисует ей отчётливый и красивый план к спасению. Пока что она видела только одно указание к действиям - не поддаваться. Она видела массу разнообразных инструментов, и совершенно не сомневалась, что ими можно причинить боль. Однако, истинное их значение здесь было нагнетать атмосферу. Всё равно способа лучше, чем круциатус, никто пока что не придумал. Не то что бы Эви страстно желала испробовать его на своей шкуре, но она осознавала, что инструменты тут не столько для применения. Обшарпанные, грубые стены, устрашающий полумрак, связанность и ощущение безысходности перед лицом мучителя. Они стремились испугать любого, кто сюда попадёт, чтобы сделать любой взмах палочки эффективнее. "Вот только на этот раз они попали не на того человека."
- Мне говорили, что у аристократов хороший манеры, - продолжала Эви настолько будничным тоном, будто они встретились на светском рауте и обсуждают новую мантию, - я, конечно, не специалист по хорошим манерам, но у меня такое ощущение, что они ошибались. - Слова были её главной опорой, всегда. Когда было трудно, страшно, не понятно, она всегда говорила, наполняя звуками своего голоса звонкую тишину в надежде на то, что они хоть как-то смогут поддержать... И сейчас, казалось бы, толко они позволяют не потерять свою будничность.

+1

5

Все люди разные. Именно поэтому Беллатрикс считала свою работу с пленниками настоящим искусством. Кого-то достаточно привести в подобную комнату и Белла наблюдает то, как сломанные люди с трясущимся от ужаса голосом молят о пощаде, хотя она даже ничего ещё не сделала. Это самый скучный и жалкий тип магов. Но и с ними приходилось работать. В её практике были разные случаи. Начало "разговора" всегда было необычным, не таким как предыдущее пара тысяч, но конец был всегда один. Страх доходил до безумства и ужаса, бравада до ужаса и смерти. Именно из-за этого удивить чем-то Беллатрикс было просто невозможно. Стоны-сопли, мольбы о пощаде, угрозы, даже подкуп! Всё это она могла вспомнить в неограниченных количествах, поэтому, когда девчонка только открыла рот, Лестрейндж с явной скукой рассматривала свои ногти. Кажется, небольшая трещинка на ногте безымянного пальца занимала её больше, чем та чушь, которую несла пленница, казалось бы, будничным тоном.
   Наверное, подобные показательные выступления должны были порядком поднадоесть. Вполне возможно, что так и будет лет через 20, а пока... пока можно было сделать вывод, что девчонка не знает, что такое настоящая боль. Нет, не обязательно испытывать страх, когда видишь перед собой именно Беллатрикс, а не какого-то другого Пожирателя Смерти, но как минимум гордое молчание могло бы показать, что человек вообще осознаёт во что он вляпался. Здесь же полное отсутствие и того, и другого. Попытки выглядеть выше, чем то положение, в котором ты оказалась, нежелание посмотреть правде в глаза. Глупо. Лестрейндж же всегда предпочитала смотреть правде в глаза и знать, чего ожидать от противника. Хотя... связанное нечто вряд ли могло быть полноправным противником. Именно поэтому ногти явно стоили большего внимания, чем пленница.
   Но время идёт. День не резиновый, тем более, настолько паршивый, как этот. Так что рассусоливать словесные баталии было откровенно лень. Да и в самом деле, отвечать на жалкие попытки оскорбить и задеть? И кого? Беллатрикс? Была лишь одна тема, за которую можно получить было Аваду сразу, без разговоров, но её касались лишь полные самоубийцы. Всё же остальное сказанное в адрес Лестрейндж вовсе не имело никакого значения. Лишь счёт. Два предложения, уже два заклинания, а лучше... ммм... Женщина резко подняла голову и горящим от удовольствия взглядом окинула хлыст и плеть на стене по правую руку Пожирательницы. Ты не знаешь, что такое боль, девчонка. Сомневаюсь, что в твоём изнеженном Ордене кормили тебя вместо завтрака Круциатусом или вместо десерта подавали Империо в попытке воспитать хотя бы тень сопротивления. Жалкое подобие магов. На мгновение скривившись, Белла осмотрела с ног до головы пленницу, как будто ничего мерзостней в жизни своей не видела.
   - Жалкая попытка, - коротко бросила она девушке, вновь возвращая своё внимание висящим на стене хлысту и плётке. О, да, это по-настоящему высокое искусство. Тонкие, хлёсткие, с едва заметным блеском сохраняющих заклинаний. Здесь есть чему восхититься, по достоинству оценить изящность древности. Беллатрикс почти с придыханием взяла в руки плеть. Длинная, удобная рукоять, девять кожаных "хвостов". Её ещё называют "кошкой". Для начала она подходила идеально, потому что более упругий хлыст с небольшим железным наконечником навредит намного больше, но ведь надо начинать с чего-то лёгкого. Тем более, отметины, оставляемые им ничем нельзя убрать или скрыть. А такие подарки надо оставлять позже. Мало ли на что пленница сгодится?
   - Кто ты? - вновь коротко произнесла Лестрейндж, поворачиваясь к пленнице. Она любовно погладила рукоятку плети, распутывая всю её длину. - Оставь свои попытки ёрничать, тут благодарных зрителей нет, никто не оценит.
   Она просто предупредила, чтобы сохранить себе время и силы глупышки на произнесение ненужных слов. А это было почти что подарком от Пожирательницы. Медленно освобождая плеть, она вдруг резко выпустила из рук её часть и одним взмахом ударила пленницу по ноге чуть ниже колена. Гуманно для такой, как Белла? Нет, вообще-то она просто окончательно "распутала клубок", в котором хранилась плеть. Так что у неё не было даже цели причинить настоящую боль, можно сказать, случайность вышла. Если бы это слово вообще было применимо в подобной работе. Вновь "подтягивая" к себе длинную плётку, Лестрейндж не отрываясь, смотрела на девчонку, чуть усмехнувшись. Так, тень интереса, не более. А в самом деле, имела право Беллатрикс отдохнуть после основного рабочего дня? Ну, подумаешь, взяла приятную часть работы на дом, не смотря на то, что сверхурочное время не оплачивалось ничем, кроме удовольствия.

Отредактировано Bellatrix Lestrange (24.03.2014 18:51:43)

+1

6

- Жалкая попытка, - только и отвечала женщина, выплёвывая эти слова в такой благородной манере, что от контраста становилось смешно. Что самое интересное, Эви на неё лишь с согласием плавно кивнула, не в силах что-то этому противопоставить. Попытка действительно была жалкая с её точки зрения, сомневаться в этом не приходилось. "Эх, эгоцентрики вы несчастные, не всё в жизни происходит для того, чтобы угодить или оскорбить вас." Она это делала для себя и только для себя, и, что самое главное, это действительно не было актёрской игрой. Она на самом деле чувствовала то, что говорила и делала, и совершенно не собиралась сдавать своих позиций. Сколько бы женщина ни бросала своих красочных взглядов на висящие на стенах пыточные приспособления, едва ли она могла страхом выбить бунтарский дух, закаляющийся всеми возможными и невозможными событиями её красочной жизни.

Однако, Эви прекрасно понимала, что будет дальше. Как бы сильно выпускница ни блокировала неудачные мысли в голове, она прекрасно понимала, что случится, если ничего не изменить. Возможно, не пройдёт и получаса, прежде чем она будет кататься по полу и выть, глотая грязь с земли, орошая пыль собственными слезами. И тогда, когда смерть её, наконец, заберёт, она будет молить о ней срывающимся голосом. Тяжело вздохнув, Эвелин обнаружила за собой невероятно странную вещь. Губы осторожно расплылись в улыбке, и из груди уже, казалось бы, готов был подняться смех. Это была истерика, в этом не стоило сомневаться ни на секунду. Сознание не смогло побороть свои страх и жалкое положение, и спасалось тем самым способом, который спасал девочку уже так долго. Но это и было его преимуществом - выпускница хаффлпаффа прекрасно знала, как может совладать с подобными реакциями своего организма. И именно она сейчас заставила её думать, и от прозрения зазвенело в ушах.

Она не собиралась сдаваться. Не в этой глупейшей ситуации и уж тем более не такому противнику как неуверенность в собственных силах. Кажется, Пожирательница что-то спросила, что Эви посмела пропустить мимо ушей. Не самое верное решение в её жизни, однако, ей было не до этого. "Посмотрим, кто будет жаловаться последним." Со свистом выпустив воздух меж зубов, она поочерёдно начала напрягать мышцы, смотря, сколько пространства для манёвра и движения у неё осталось. Удивительно, насколько его на самом деле было много. "Ну конечно, вы ведь действуете страхом, не так ли? А что если попадается жертва, что продолжает кусаться, брыкаться и царапаться до последнего?" У неё не было ни плана, ни друзей, ни даже оружия. Однако, у неё было то, что придавало сил и возможностей на любые необдуманные поступки. Сейчас ей было уже нечего терять.

Хвост плети со свистом рассёк воздух, и отголоском боли ударил девочку по голени, прикрытой грубой тканью юбки. Хоть в какой-то мере она могла порадоваться тому, что всегда носит длинную одежду и кожаные корсажи. Они давали ей неожиданно удачную защиту против такого рода повреждений. Конечно, очень скоро этой женщине надоест этот самый внешний вид, и она поспешит облегчить доступ горячей плети к бледной коже. "Если это вообще произойдёт." Наверное, этот удар был вызван тем, что женщине надоело дожидаться ответа. Если так, то она не слишком скоро его услышит. Сколько уже людей тут бывали? Сколькие начинали видеть мир в чёрно-серых тонах, что присутствовали в этом подвале? "Ты только дождись". Она не знала, к кому сейчас обращалась. Девушка изогнулась всем телом, сильной и резкой волной, идущей сверху книзу, чувствуя, как путы резко впиваются в кисти и лодыжки. Хрипло выдохнув, она поняла, что просчитала всё правильно.

Всё произшло в какие-то доли секунды, но самой Рейнсворт казалось, что время замерло. Массивный стул покачнулся от резкого перенаправления энергии, поднялся и застыл на задних ножках. Девушка готова была поклясться, что в этот момент слышала трепет крыльев за своим плечом, и считала, что могла бы прямо сейчас взвиться в воздух. Её ноги на скорости задели край деревянного стола, и практически не пришлось прикладывать никакой силы для того, чтобы опрокинуть вслед за собственным стулом ещё и массивный стол со всем, что на нём могло лежать. Ожидая страшного удара, девушка зажмурилась, почувствовав, как хрустнул её "трон", как хотелось его назвать с присущей долей сарказма. Недолго она чувствовала себя окрылённой. Стул действительно не выдержал такого издевательства над собой, и развалился, стоило ему только сокрушительно прикоснуться с полом. Его частично разломанные части упирались в её распластанное, но по прежнему связанное по рукам и ногам тело, которое в таком положении казалось ещё более беззащитным, чем до этого.

Эвелин рассчитывала на то, что стул сломается. В панике люди способны на величайшие рекорды своего тела, и девушка не просчиталась, что её рывок, оставивший на запястьях красные следы и отплеск боли, сможет опкрокинуть и стол и стул, но она, по правде говоря, рассчитывала отвлечь свою будущую мучительницу столом, разломать стул, вскочить на ноги и даже схватить что-нибудь в качестве оружия. И только сейчас, упершись глазами в шершавый серый потолок, стараясь перевести дыхание и хоть как-то подвинуться, чтобы поломанная ножка не с такой силой упиралась в бок, она с оторопением осознавала, что план не удался. А если не удался... То как на это отреагирует незнакомка, что такой материнской любовью перебирает хвосты плети? Точёные брови резко сдвинулись к переносице. "Возможно, у меня ещё будет шанс разломать стул окончательно и выбраться." Сдаваться? Ни в коем случае. В тот самый миг, когда девочка поняла, что уходит на войну, она была готова к тому, что однажды этот день настанет. Она готовилась к нему уже не один год. Так неужели кто-то ещё мог подумать, что она могла бы признать своё поражение так легко?

+1

7

Мозговой штурм девушки не укрылся от Беллатрикс. Вряд ли ещё что-то кроме обдумывания побега могло отвлечь пленницу от голоса женщины. От её голоса вообще мало что могло отвлекать, потому что на особей со слабой психикой он вообще действовал не хуже Круциатуса, а тут такое пренебрежение. Но это мало задевало Пожирательницу, она наоборот дала время девчонке подумать. В самом деле, так же интереснее! Что она такого гениального может сделать? Даже если и сможет освободиться от пут, дверь закрыта, а справиться с Беллой даже вооруженной весьма сложно. Так что, на всё, что происходило дальше, Лестрейндж смотрела, как кошка на выходки глупой мышки, норовившей сбежать из её лап. Впрочем, несмотря на некоторую расслабленность и уверенность, что девушка никуда не денется, рука женщины крепко и удобно обхватила рукоять плети, готовая в любой момент воспользоваться даже не палочкой, а именной плетью. Задушить ею можно было с завидной лёгкостью.
    Пара неловких секунд и уже Беллатрикс пришлось использовать всю свою ловкость, чтобы взять во вторую руку палочку и заклинанием левитации удержать от падения на каменный пол зелий. Три стилета упали на пол, и как в насмешку, сверху на них спланировала бархатная тряпка.
    - Идиотка, - прошипела Лестрейндж, аккуратно опуская около противоположной стены флаконы с зельями, отчего они чуть звякнул друг о друга. - При этом ещё и неуклюжая.
    Девчонке стоило бы порадоваться, что личный стилет Беллы с гербом рода Блэков всегда у неё с собой и не валяется сейчас в подвальной пыли, иначе вряд ли пленница ещё дышала. Бежать наказывать или наоборот помогать девушке встать, Лестрейндж не спешила. Окинула её презрительным взглядом, фыркнув.
    - Ну если приятнее валяться в пыли на полу, а не сидеть, как нормальному человеку, то ради Мерлина, располагайся удобнее, - Беллатрикс прищурила глаза, смотря тяжёлым взглядом куда-то в область, где предположительно находилось сердце, как будто хотела, чтобы от одного только её взгляда оно остановилось. На самом деле она просто пыталась усмирить желание располосовать каким-нибудь режущим заклинанием распростёртое на полу тело. Раздражённо стуча по полу плетью в левой руке, Белла опустила взгляд на всё так же привязанные ноги пусть и к сломанным сейчас ножкам стула. Кривая усмешка коснулась губ женщины и, сделав несколько пассов палочкой, она с удовлетворением смотрела на то, как верёвки буквально до крови врезаются в оголённую кожу ног, вдавливая поломанную ножку стула. За каждое свое слово и тем более действие, нужно платить, дорогуша.
    Немного успокоив свою жажду сразу убить девчонку видом крови, Беллатрикс снова негромко произнесла заклинание, сначала освобождая руки от пут, а следующим двойной верёвкой привязала руки ладонями вверх к обломкам стула. Ещё несколько пассов волшебной палочкой и стул снова восстановился, только спинка представляла собой две палки, на которых и держались подлокотники, но вот нормально опереться спине было не на что. Только после этого женщина убрала палочку. Она отказалась от мысли обездвижить пленницу, потому что, как минимум, та не избавилась от пут, а просто разломала на части стул, да и резать Лестрейндж любила мягкую кожу, а не окаменевшую. Никакого удовольствия иначе. Смотав плеть через локоть, она вновь повесила её на стену. Пока у Пожирательницы нашлось дело поинтереснее. Совершенно не заботясь о том, что девчонка сможет размахивать руками - скорость реакции тела Беллатрикс ещё не подводила - Лестрейндж подобрала самый длинный стилет, завернув остальные в тряпку и отправив их к зельям, в безопасное от пленницы место. Время это заняло с падения девушки не больше пяти минут.
    - В вашем чудесном Ордене не донесли до вас простую истину, что за каждое своё действие, придётся ответить? Впрочем, можешь даже не отвечать. Ты хотела свободы? Получишь, - негромкий спокойный голос на грани ненавистной издёвки. Женщина одним большим шагом почти вплотную подошла к снова связанной девушке. Стилет в руке женщины блеснул в отсвете факелов. Лестрейндж не церемонясь, дёрнула правую ладонь пленницы на себя, секунда и стилет глубоко разрезает не только верёвки, но и сухожилия запястья. Практически ювелирная точность. Не задеты вены, но рука всего через пару минут будет плохо слушаться, стоит ли говорить о боли? Какое-то мгновение и левую руку постигает та же участь.
    - В чём же свобода? В передвижении или теперь в невозможности держать волшебную палочку? - свистящий шепот и яростный взгляд в глаза девушки. Стилет крепко сжат в руке, которую она чуть заводит за спину, чтобы у девчонки даже не появилось глупой мысли попытаться его вырвать.
    - Скажешь, кто ты и каким образом сорвала нашу операцию? Или желаешь ещё лишиться   и возможности передвигаться? Мне не составит труда отпустить тебя, когда я перережу сухожилия на твоих ногах.
    Терпение медленно сходило на нет. Церемониться она больше не собиралась. Или пленница начнёт хоть что-то говорить по делу или захлебнётся в собственной крови.

Отредактировано Bellatrix Lestrange (01.04.2014 22:25:46)

+2

8

Чувства, возникающие у человека, попавшего в положение жертвы, пожалуй, не сравнимы ни с чем. Эвелин задыхалась, стараясь выцепить из восставшей с пола пыли достаточное количество кислорода, чтобы хотя бы сделать вдох. Она знала, что эта Пожирательница могла с ней сделать, и прекрасно осознавала, что сама она едва ли сможет ответить хоть чем-то существенным. Твой мучитель может и хочет причинить тебе невыносимую боль, а ты не в силах ему помешать. Слишком часто жизнь швыряла девушку в состояние безвольного пушечного мяса, но Эви не собиралась превращать это в образ жизни. сейчас был просто ещё один день, когда жизнь решила, что имеет право швырять её об землю. Теперь уже и в прямом смысле тоже.

- О, спасибо за разрешение, что бы я без вас делала. - Отвечала Рейнсворт, продолжая созерцать потолок над собой, и неуверенно сокращать мышцы в попытке найти лазейку из своего неуклюжего положения. Раз она смогла хоть повредить злосчастный стул, то, вполне возможно, можно будет освободиться. Вы только посмотрите на эту любительницу пыточного дела, самодовольную и самоуверенную. "Ты считаешь, что все жертвы согласятся тебе подчиниться. Уверена в том, что мне тебя не одолеть при всём желании. ни секунды не сомневаешься в том, что в конце победит Тёмный Лорд. Но ты ошибаешься, когда не веришь в силу своего врага. Я выберусь отсюда, и Лорд падёт, можешь в этом не сомневаться ни секунды. Посмотрим тогда, куда подевается твоя самодовольная улыбка."

Стул резко поднялся на ножки, впиваясь острыми краями торчащих вместо спинки палками в лопатки, а Эви смотрела на Беллатрису пронзительно и холодно. Её глаза всегда напоминали промёрзшие ледники, и сейчас их выражение ничем не менялось. Путы вонзались в лодыжки с такой силой, что хотелось выть. Наверное, именно это и было причиной тому самому взгляду, которым, казалось бы, человека можно было убить. Но она не кричала, не просила о помощи, и пока что даже не ненавидела. Она испытывала крайнюю степень отвращения к той женщине, что с таким наслаждением вжимала её ноги в ножки стула до хруста суставов, пока от недостатка крови ноги не посинели, и Рейнсворт не перестала их чувствовать. Она не думала о боли, всего-лишь принимая её сейчас как должное. По правде сказать, выпускница резко встречалась с болью тет-а-тет. Постоянные битвы, случайные ранения, душевные раны, это случалось постоянно и бесперерывно, но пыток не было никогда... Она знала, как близок будет её предел. И потому не могла допустить, чтобы Беллатриса перешла от прелюдии к основному действу.

Её слова звоном отдавались в ушах девушки, которая всё тем же острым взглядом теперь смотрела на длинный стилет, занявший место в руке мучительницы. "Мне повезло." Удивительных усилий стоило сделать это математическое действие в сознание. А ведь ей действительно повезло. Во-первых, Лестрейндж була женщиной разговорчивой и любившей растянуть удовольствие, а значит у Эви было больше шансов продумать план спасения. Во-вторых, она в основном опиралась на страх своих жертв. Существовала масса заклинаний, оставляющих на теле жертвы удары хлыста, но вместо этого Пожирательница сжимала настоящую плеть. О да, этому действительно была причина. Ведь ощущение беззащитности возникает сильнее именно в тот момент, когда человек подходит к тебе, сжимая в руке оружие боли, палочка такого не вызывает, ведь ты никогда не знаешь, какое заклинание тебя достигнет. А с лезвиями да иными устройствами мозг работает на опережение. "Ну уж нет, барсуки могут отгонять медведей. Думаешь, я не отгоню собственные фантазии?"

Женщина подходила всё ближе, Рейнсворт могла даже слышать её хриплое дыхание. Её грудь вздымалась и опускалась, стянутая в движениях корсажем. И всё же, её сознание работало на опережение, колько бы она ни отгоняла своих мыслей. Желудок, шея, плечи? Куда она ударит, что она сделает?
- Ах! - Вырвалось прямо из глубины груди, когда холодная сталь неминуемо коснулась нежной кожи запястья, безжалостно рассекая плоть. Девушка закинула голову, зажмурив глаза от резкой боли и страха. Она не хотела смотреть на свою распоротую конечность, и начинала дышать всё сильнее. Влага начинала собираться на тех участках, что Рейнсворт ещё чувствовала, стекая на ручку. "О, нет, нет." Не успела она даже перестать паниковать из-за первой травмы, как она ощутила каплю крови, капнувшую на левую руку. Она знала, куда это идёт и зачем. Эви успела лишь задержать дыхание, чтобы опять предательски не вскрикнуть, когда стилет уверенным движением рассёк и вторую руку... Она действительно была свободна.

- О, серьёзно, а сейчас у меня много возможности передвигаться? - Поинтересовалась девушка, набравшись храбрости раскрыть глаза и взглянуть в глаза своей мучительницы, в которых отпечаталось столько тьмы, что тяжело было даже возомнить. Голос срывался, и она это чувствовала, а в груди поднимался невероятный гнев, порождённый страхом, изображением своих рук, их красного мяса, белых лент сухожилий и бардовой венозной крови, затекающей под локти. - Спросите Джемму Фарли, которая, вероятно, слишком труслива для того, чтобы сейчас находиться здесь и смотреть на то, на что она меня подвергла своим численным перевесом на миссии. Возможно, она вам сможет поведать, насколько бездарно вы планируете операции. - "Не зли её, не зли..." Тяжело было сдержаться, когда хотелось вопить и ругаться на весь подвал, да что там подвал, на всю Англию. Мозгом она осознавала, что ей нужно больше времени. Несколько минут, и она сможет унять слабость, сможет продолжить сражение и с этими ранами, тем более, артерии повреждены не были, а значит, она не умрёт от потери крови, если не опустит сейчас руки и позволит крови свернуться... "Не зли, не зли..." Она прикусила губу, чувствуя новую волну подступающей боли. боль всегда приходит страшными накатами...

Отредактировано Evelyn Rainsworth (06.04.2014 16:46:21)

+1

9

Всё казалось каким-то плохо отрепетированным спектаклем. Глупо было не признать, что девчонка держалась весьма хорошо, не позволяя славе Беллатрикс сломать её ещё перед началом пыток. Боль ломает людей. Всех, без исключения. Но пугаться до потери сознания лишь от того, что говорят люди, что видишь, но пока не испытываешь на себе, попросту глупо. А пленница перед ней не была глупой, хотя и не знала, что такое боль в полной мере. Она старалась держать себя в рамках сознания, не впадать в панику, не давать воли страхам и фантазиям, побольше язвить. Всё это попытки вернуть себя в нормальную для себя среду, до последнего верить, что случится чудо или наоборот, верить в свою мощь. Кто знает, что творится в её голове? Но Беллатрикс было всё равно. Да, она отмечала духовную силу девчонки, но так же и прекрасно знала по своему большому опыту, что та всё равно расскажет хоть что-то, что нужно Белле. А нянчится разговорами с этой пленницей ей надоело. Сегодняшний день был далёк от совершенства. И, в конце-то концов, девчонка права - этим должна заниматься Фарли, а не она. Беллатрикс что, служба спасения от гнева Милорда? Да она сама бы с удовольствием наградила всех этих некчемных увальней за провал, который им организовала какая-то Орденка. Стадо идиотов!
    Лестрейндж с несколько минут вглядывалась в глаза пленницы, а потом невольно фыркнула, с размаха одним точным ударом вонзив стилет в бедро девушки.  Клинок скользнул по кости неприятным, чуть слышным звуком.
    - Я буду рисовать на твоей коже узоры, которые ты никогда не сможешь залечить, даже если случится чудо из чудес, и ты сбежишь. Бравада твоя лишь оттуда, что ты не знала настоящей физической боли, а я тебе её устрою. Она будет копиться, и копиться в тебе, как вода в чаше, и тогда ты не сможешь её игнорировать, и никакие воздушные замки плана побега не спасут тебя от этого разрывающего, заполняющего тебя до краёв сознания, ощущения. Я заставлю тебя пить собственную кровь, пока она не будет выливаться из твоих же ран снова и снова. Не веришь в сказки обо мне? Я ещё хуже, чем обо мне говорят, и ты в этом убедишься.
    Долгая, шипящая речь, во время которой она проворачивала в ране на ноге свой стилет. В её глазах полыхала такая ярость на своих же людей, что вряд ли это можно было измерить. Ей надоело. Она не обязана в этом копаться без прямого приказа Милорда - больше ей приказывать не смеет никто. Так почему вместо того, чтобы отдохнуть от тяжёлого, трудного дня в ванне собственного дома, она должна терпеть эту крысу в своём же подвале? Это её проваленная операция? Нет! Ей жалко Фарли и остальных никчемностей, которые запороли элементарные действия и точно будут наказаны? Нет, конечно! Так какого же Мерлина она делает в этой темнице и дышит пылью, пока эта недотрога строит из себя мессию Света?
    - Я повторяю вопрос - кто ты такая и что делаешь для Ордена? Не начнёшь говорить по делу, а не ту чушь, что несёшь сейчас, я начну отрезать тебе части тела и кормить Круцио, как заботливая мамаша своего малыша, - в её голосе звенел металл, еле сдерживающий желание просто убить девчонку, и глубоко наплевать на то, что там будет с той группой Пожирателей . - А насчёт Фарли,  можешь не переживать. Свою порцию она тоже получит, когда вернется, будь в этом полностью уверена. А сейчас подумай о себе.
     С этими словами Лестрейндж стукнула ладонью по крестовине стилета, не вынимая из раны, и он на всю длину вошёл в ногу девушки до самого дерева стула.

Отредактировано Bellatrix Lestrange (24.04.2014 23:18:34)

+2

10

С каким старанием Эвелин возводила вокруг себя стены, как успешно наскребала в уголках своей души храбростью и силой, и как стремительно всё рухнуло. Она была уверена в своей непоколебимости, когда смотрела в глаза своей мучительницы, выглядевшей кровожадным зверем. Эти метающиеся глаза, хлёстким взглядом обрушающиеся на девочку, которая, несмотря на все свои заверения, оставалась совсем ещё ребёнком, считавшим, что она повидала мир. Эви лелеяла свои трагедии, гордилась своими свершениями, не понимая, насколько они ничтожны, как мало они значат для мира, и как мало она на самом деле знает. Она терпела боль в руках, и теперь уже не сомневалась в том, что вытерпит всё, что последует дальше. "Это было не страшно, совсем не так страшно." И она начала уже сожалеть о том, что испустила от предательский выдох, когда безжалостное железо распороло нежную кожу.

Боль пронзила всё её существо единой волной. Стилет вонзился в плоть настолько глубоко, что упёрся в кость, производя такую боль, что Эви никогда бы не поверила в то, что она существует. Тело изогнулось неестественной позой, а изо рта вырвался низкий, нечеловеческий звук. Это был не крик, не вой, не визг. Будто бы душа покидала тело, что-то снизу, из живота, глухое, гравистое и массивное, вырвалось из клокочущего горла вместе с пригорошней горячих, обжигающих слёз. Всего секунда, и не осталось ничего, кроме слёз до боли. Какая-то секунда. Насколько же это было жалкое зрелище, должно быть. Нервы вмиг разносили разящие порывы по всему телу, кость заставила всё тело оцепенеть, подчиняясь воле Беллатрисы, заставляя слёзы размазывать грязь на лице последней из рода Рейнсвортов, опускаясь по напряжённой шее на обнажённую грудь. Она дышала прерывисто, в шумом заглатывая душные потоки кислорода, и дрожа всем телом. И лишь тугой корсаж не позволял согнуться вдвое в попытке зарыться в собственных коленях.

Страх и боль слились воедино, и уже не понять было, что причиняло больше страданий. Низкие гортанные звуки не прекращались, лишь заново возрождаясь с каждым проворотом стилета, с каждым новым осколком, отколотым от кости, с каждым новым рядом мышечной ткани, безжалостно рассечённой. Слова вливались в уши раскалённым воском, выжигая сознание и силы сопротивляться. Эвелин молчала, отвечая на все заявления лишь неудержимой дрожью посиневших губ и чернотой зажмуренных глаз.
- А сейчас подумай о себе. - Приговором звучали слова. Приглушённый хлопок, и боль вернулась безжалостно и неразборчиво. Она не знала уже, можно ли чувствовать больше боли, чем было до этого. Оказывается, можно. Причём больше раза в два. "Нет, не надо больше." Было первой мыслью, что возникла в голове. Никогда. Больше никогда. Никакой боли. Новая порция воздействовала стремительно, выводы девочку из страшного оцепенения, грозившего ухудшением ситуации.

Она взвыла ветром в пустых пещерах, не узнавая себя в этом крике, и вцепилась в ужасную руку, причинявшую столько боли, всем, чем только могла. Страшная сила скрывается в человеке, что чувствует себя загнанным в угол. Страшным противником оказывается тот, что считает, что ему совершенно нечего терять. Внезапно обретшие свою силу руки вцепились в рукоять стилета, борясь с дрожью и пытаясь его вытащить. В своём безумии умирающего зверя она вонзилась зубами в руку, вкладывая в силу своих челюстей всю боль, что своей огромной массой заполнила весь её доселе пестрящий красками мир. Теперь же всё было окрашено красным. Она до сих пор не ответила ни на один из вопросов, тело било крупной дрожью, пока она впивалась поломанными ногтями да зубами в свою мучительницу. Она рыдала, понимая, настолько это бесполезно, и прекрасно осознавала, что ещё её может ожидать. Она тряслась в своей истерике, зажмуривая глаза, зная, что её ещё ждёт. Она чувствовала себя такой беззащитной, и невероятно несчастной, простой жертвой в руках бездушного человека, но знала, что есть вещи, о которых говорить нельзя. Она знала, и боялась. Заключив себя в непрекращающийся круг, она рыдала, боясь собственного страха и завывая через набитый грязными тканями рот.

+2

11

Сломалась ли девчонка? Не жалко ли Беллатрикс этого ребёнка? По сути, так и есть. Ребёнок, считающий себя взрослым. Она наверняка влезла в войну, начитавшись книжек или наслушавшись разговоров о подвигах, как бывает очень часто. Все они верят в то, что повидали всё, пережили, всё знают. Иллюзии, в которых живут дети этой войны, губительны, но жалко ли Белле их всех? Ни капли, ни единого порыва в её душе нет, чтобы прекратить эти пытки. Они сами виноваты в том, что приходится знакомить их со всеми гранями боли. Тем более, Лестрейндж всегда даёт право выбора. Если бы пленница изначально рассказала всё или хотя бы начала говорить по существу, то ничего бы этого могло не быть. Её хрустальный мир собственного могущества мог бы существовать до сих пор, но нет. Сейчас под этот сиплый вой, мир девчонки рушится, озаряя эту комнату для Беллы сотнями хрустальных бликов, придавая сил, которых так много женщина истратила за сегодняшний день.
    Глядя на пленницу, Лестрейндж на какую-то секунду подумала, что та начала сходить с ума. Всё-таки такой яркий переход от обычной, терпимой для неё боли, к кровавому мареву настоящих страданий. Белла не сдержалась, сорвалась, выпустила на волю своё желание сломать, растерзать, растоптать девчонку, чтобы та никогда не подумала бы ей даже возражать. В такие моменты хочется сделать что-то поистине ужасное, искалечить не только физические, но и морально, а потом... отпустить. Пусть бы это сломанное, ни на что не способное создание ползло на сломанных ногах к своему обожаемому Свету, и надеялось, что в таком вот виде оно кому-то ещё необходимо. В голове крутились сотни различных способов и дальше продолжить истязать пленницу, но эти грязные реки слёз, казалось бы, остановили безжалостную Пожирательницу.
    Нет, она не передумала измучить девчонку и вытрясти из неё информацию, и уж тем более в Беллатрикс не проснулась жалость, но всё же переборщить тоже было нельзя. Превратить её в сумасшедший овощ, как произошло это с Лонгботтоами, она не хотела. Мало ли какой прочности на самом деле оказалась пленница. Может быть, за видимостью силы зияла дыра в пустоту, а от бравады до безумия, иногда, один шаг.
    Белла чуть поморщилась от звука криков. Сегодня это было слишком громко, поэтому она уже хотела вынуть из тела девчонки стилет и отойти от неё, тем самым дав возможность чуть-чуть, но прийти в себя. В эту же секунду, когда обе руки ведьмы легли на рукоять стилета, Беллатрикс почувствовала резкую боль. Сильная хватка порезанных рук, с которых от усилий захвата сильнее потекла кровь, Лестрейндж зашипела, как рассерженная кошка, и попыталась скинуть цепкие пальцы, но к удивлению ведьмы к ним ещё и присоединились зубы. Не сказать, что подобная атака нанесла сильные повреждения, но разозлить окончательно Беллу она смогла. Одним рывком, резко, она вырвала обе руки из этого неожиданного захвата. Приняв укус правой рукой, отпускать стилет левой же, Беллатрикс даже не подумала. Даже Круциатус не мог заставить ведьму выпустить из рук оружие или волшебную палочку. Их можно было вырвать только магией, иначе тонкие пальцы женщины намертво вцеплялись в рукоятку, ни на секунду не выпуская. Весьма грубая, толстая ткань её платья несколько смягчила нападение, поэтому Беллатрикс отделалась лишь поцарапанной до нескольких капель крови кожей запястья, довольно заметными синяками, а кровь девчонки осталась и на рукавах.
    - Ах, ты дрянь, не успокоишься? - злобно прошипела Лестрейндж, даже не подумав как-то залечить ранки или убрать синяки. Женщина резко повернула своё кольцо к внутренней стороне ладони, и с силой размахнувшись, дала пленнице пощёчину, расцарапав ей щёку острыми краями кольца. Белла не просто так носила его. Поверхность рогов изображённого черепа была смазана желчью броненосца, которая при попадании на кожу, тут же начинала разъедать её. Поэтому на этом пальце у ведьмы всегда были наложены консервирующие чары, и время от времени она смазывала кожу раствором из волос единорога.
    - Ты, кажется, не поняла, что теряешь моё терпение? - Беллатрикс прищурила глаза, вновь возвращая перстень на своё место. Вид короткой борозды на щеке пленнице, в которой желчь медленно, но верно начала разъедать кожу, вызвал лишь кривую усмешку удовлетворения. Желчи было не много, чтобы убить, но достаточно, чтобы прочувствовать весь спектр ощущений. И ничего, что след будет не большой на этом личике, главное то, что ближайшие полчаса эта боль будет неизменно-мучительной.
    - Предупреждаю последний раз. Если ты не начнёшь говорить, я больше не буду пытаться что-то вытянуть из тебя. Не слишком ты и большая птица, чтобы лично я тратила на тебя своё время. И так слишком много чести. Я просто отдам тебя Пожирателям. Будь уверена, они найдут, как с тобой позабавиться, чтобы ты сама умоляла выслушать. Ты будешь готова рассказать всё, даже то, что нам будет не интересно, но будет поздно. Тебе закроют рот и снова пустят по кругу. Да, это будет низший ранг Пожирателей. Молодых, с горящим энтузиазмом выслужиться перед Тёмным Лордом и так же отлично выполнить мой приказ, чтобы я замолвила словечко за каждого из них. Ты представляешь, ЧТО они с тобой сделают, когда я им разрешу делать всё, что они захотят? - могильно-тихий, вкрадчивый голос. Она с презрением смотрела в глаза девчонки. Никаких сомнений в том, что она сделает то, что говорит. - А перед этим парочка сеансов Круциатуса, восстановительные зелья и встреча с Пожирателями. Опять восстановливающие зелья и очередной раунд. Они не дадут тебе провалиться в обморок, забыться. Это будет настоящий ад, я тебе обещаю.
    Беллатрикс с какой-то ленцой закатала рукав правой руки, в которую с таким остервенением вцепилась пленница. Увидев тёмный синяк и едва заметный отпечаток зубов, Лестрейндж ласково провела языком по повреждённой коже, слизывая кровь, которая медленнее, но всё же появлялась на исцарапанных сломанными ногтями участках кожи. Сейчас эта "боевая травма" только забавляла ведьму, потому что она твёрдо решила закончить с девчонкой. А будет у неё информация или не будет, не так уж и важно. Это не её дело, а Фарли. Это развлечение оказалось очень утомительным и скучным, так что она имеет полное право выкинуть свою игрушку на помойку, а там уже кто хочет, тот пусть и подбирает.
    - Если ты раньше, конечно, не умрёшь от потери крови, - почти уже ласково добавила ведьма, выразительно посмотрев сначала на кровоточащие руки, а затем и на глубокую рану в бедре. - Правда в последний момент я успею остановить кровь, оставив тебе жизнь для любимых коллег.
    Беллатрикс как-то легкомысленно пожала плечами, глядя в сторону колбочек с зельями, а потом вновь обратила внимание на пленницу.
    - Или не успею, - Лестрейндж весело фыркнула, вновь опустив рукав платья. Она явно пыталась донести до девчонки, что вариантов её дальнейшей жизни очень много и все они в руках ведьмы, у которой настроение меняется чуть ли не каждую минуту.

Отредактировано Bellatrix Lestrange (01.05.2014 14:56:16)

+3

12

Пощёчина звонко отделила один этап их взаимоотношений от второго. Однако, на фоне всего остального, Эви её даже не почувствовала, словно бы голова сама покорно качнулась в сторону, упав затем на вздымавшуюся грудь, на которую до сих пор падали слёзы. Она всхлипывала, сжимала тонкие плечи и тряслась всем телом, билась в своей же дрожи. О, Эвелин готова была вскочить сейчас несмотря на всё и вцепиться пальцами в глотку этой лохматой женщине, пусть даже это будет последним действием, что она совершит в своей жизни. Всего какую-то секунду назад выпускница готова была рассыпаться на составляющие, её побелевшие от страха и потери крови губы складывались в первую букву фамилии, которую она готова была выплюнуть в лицо своей мучительнице, чтобы та только прекратила причинять ей невероятный букет боли. И всё прекратилось в тот самый миг, когда она готова была сдаться... Что это была за игра? Почему ей дали эту передышку?

Мир погряз в отблесках пламени, поднимающих в душе волну звериной ярости. Тело билось крупной дрожью страха, подстёгивающего низменное желание причинить Беллатрисе ещё больше боли, чем та причинила ей. Эвелин всегда боялась обнаружить в себе способность к жестокости, к неуёмной ярости, но лишь сейчас поняла, что этого чувства совершенно не стоит бояться. Она готова была жищной кошкой вцепиться в глотку мучительнице, выцарапывать её глаза и ломать конечности. Волшебница тонула в тьме своей души настолько глубоко, что уже не могла различить света. Боль и страх шорами закрыли взор, и каждое хлёсткое слово Пожирательницы очередным толчком опускало её всё ниже и ниже. Она не могла поверить в то, что жизнь закончится именно так. Что она, вымученная, изнасилованная, от бессилия наверняка выдавшая все свои секреты, будет выброшена на помойку, когда надобность в ней отпадёт. "Тк не всё ли равно?"

- Зови хоть целую армию, - остро прохрипела Рейнсворт, откинувшись на несуществующую спинку кресла, ощущая уже привычную остроту остатков, впивающихся в лопатки. Она знала, как всё это закончится. Знала, что мучений и позорной смерти не избежать уже в любом случае, и ей оставалось уцепиться лишь за одну мелкую пакость, на которую она ещё была способна: "вы не услышите от меня ни слова." Пускай эта женщина отдаёт её разъярённой толпе. Пускай они делают всё, что хотят. Не всё ли равно? Она сама сказала, что говорить что-то будет уже слишком поздно. Значит, воспользоваться этой информацией они уже не смогут. Мышцы лица передёргивало от усиливающейся боли в левой щеке, и девушка никак не могла дать этому объяснения. По правде говоря, теперь это было уже даже не интересно. Что-то внутри её умерло, это можно было слышать в каждой нотке осипшего голоса, в каждом движении изувеченного тела. - Я так понимаю, победу в этом раунде я с уверенностью могу присудить себе? А ты думала, в сказку попала?

О, как смела она раньше жаловаться на свои мелкие катастрофы? Как смела она считать мелкие недуги за уважительную причину? Всё тело полыхало пропитанным керосином факелом, и слёзы высыхали как на нагретом солнечными лучами камне. "Так не всё ли равно?" Барабанной дробью трещало в голове. Как непередаваемо легко было дерзить, когда боль отступала, и как невыносимо было терпеть и молчать, когда Пожирательница страшной болью ломала её волю как хрупкий хворост. Теперь она сама себе была противником и предателем. Девушка не верила себе, зная, что, возможно, если она действительно почувствует круциатус, то не сможет больше сдерживаться, и наполнит правдой помещение, что гнойными ранами будет сочиться из сжатых лёгких. Её никто не учил биться, никто не говорил, как следует себя вести в том случае, когда война уже проиграна. Времена будут меняться, перелистываться страницы жизни, но, пожалуй, она никогда не забудет того урока, который преподала ей Беллатриса Лестрейдж. Она никогда не расстанется с тем зверем, которого та спустила с цепи.

+3

13

Беллатрикс несколько долгих минут задумчиво смотрела на девчонку. Всё это, несомненно, начинало ведьме надоедать. Какая-то глупая игра, не имеющая начала и конца. Этот день казался Белле нескончаемой серой, вязкой паутиной, в которую она попала и никак не может выбраться, разорвать на кусочки, чтобы начался новый, яркий день. Эта пленница казалась ей источником энергии, но на самом деле та оказалась пуста. Какая-то ненужная обертка от конфеты, слишком яркая снаружи и сухая, застарелая внутри. Фарли притащила её от безысходности и отчаяния, так почему Белла копается во всём этом и пытается найти что-то стоящее? Она до сих пор не понимает, что держит её здесь, в этом пыльном подвале. Наверное, неизменная привычка всё доводить до своего логического конца, но сегодня она не представляет, какой конец ждёт эту девчонку. Смерть? Или передышка на пару часов, которые Белла потратит на кратковременный сон? Долго спать отучил её Азкабан, поэтому если она и оставит эту пленницу одну, то ненадолго. Впрочем, с такими-то ранами даже четыре часа покажутся ей вечностью. Дожила. Нянькаюсь с какой-то мелочью в попытке вытянуть крохотные крупицы информации. Причём делаю это за кого-то. Старость, что ли? Лестрейндж негромко фыркнула, уже более осознанно посмотрев на пленницу.
    Что в ней особенного? Да, собственно-то говоря, ничего. Обычная не Слизеринка. Таких толпами обучают на каждом из оставшихся факультетов. Гриффиндорка? Похожа, но всё же вряд ли. Скорее всего, отучилась в одном из двух оставшихся факультетов. Не чистокровная. Не чувствуется в ней "породы", силы рода, стоящего за плечами. Грязнокровка или полукровка. Но вновь и вновь глядя на девчонку, слушая всё, что она говорит, Белла пришла к окончательному выводу, что та даже не "нюхала" настоящего унижения и боли. Её предыдущая бравада закончилась сломанным голосом и реками слёз. Сейчас же в ней говорит осознание, что конец один. Быстрее пройти весь этот ужас и закончить. Но она даже не представляет реальность. Вряд ли кто из мужчин причинял ей физическую боль. И вряд ли она при всей своей фантазии может представить, что всё это может длиться месяцы и годы.
    - Какая грубая патетика, - от души расхохотавшись, ответила Беллатрикс. - Думаешь, что всё скоро закончится? - ведьма иронично приподняла бровь, с холодным презрением смотря на пленницу. Она медленно отошла к стене, взяв на этот раз в руки кнут с зазубринами по длине ближе к концу и железным наконечником.
    - Ты ошибаешься, дорогуша. Смерти ты можешь ждать в этих подземельях долгие годы, пока к тебе в пыльную, холодную камеру будут приходить Пожиратели по несколько раз в день, - Лестрейндж пожала плечами. Она не пыталась запугать девчонку, просто рисовала картину, которую не раз уже видела за столько лет войны. А что видела пленница за свою короткую жизнь? Очень мало всего из того, что могла бы. Война не детское развлечение в стиле "стенка на стенку", это не игра в карты за цену, которая не будет выше банкротства. Война - смертельный танец двух эпох, при этом обе готовы пойти на любые жертвы и воспользоваться всеми средствами, чтобы выиграть. На этой танцевальной площадке нет места гордости, честности и благородству. Прольётся или твоя кровь, или чужая будет на твоих руках. И Беллатрикс свой выбор давно сделала.
    - Значит победа? Будь по-твоему. Начнём второй раунд, - холодно бросила Лестрейндж, сделав несколько пассов, легко появившейся в руке, волшебной палочкой. Невербальное заклинание и девушка осталась сидеть без одежды, которая лохмотьями упала на пол. - Привыкай к такому положению.
     В её голосе не было и капли каких-то эмоций. Казалось бы, что в ней что-то замёрзло, исчезло вместе со смехом. Сейчас она не собиралась терять время на игру голосом и словами. Не было места игривой ироничности, некой издевательской вежливости, осталось только желание добиться того, ради чего она всё это начала. На случай, если у пленницы вдруг появится желание схватиться за кнут, Белла вновь используя магию, нагрела всю длину, не считая рукоятки. Не сказав ни слова, она с размахом ударила девушку по оголённым плечам железными зазубринами кнута, тут же возвращая его к себе. Раскалённый наконечник оставил выжженный след на коже между левым надплечьем и грудью. Заставив стул вместе с девушкой крутануться по оси вокруг себя, она снова взмахнула кнутом, обвивая его вокруг её шеи и затягивая.
    - Не начнёшь говорить, я буду медленно ломать тебе шею, - сухо произнесла Белла, холодно смотря в глаза девчонки, без какого либо желания что-то увидеть в них. Она была готова затянуть зацепившиеся друг за друга зубцы, пока не услышит хруст ломающихся костей шеи. А если и это не поможет, то добавка к порции в виде Круциатуса точно развяжет ей язык. Странно, что Беллатрикс откладывает его использование в этот раз. В самом деле, вряд ли эта девчонка сильнее психически, чем пара авроров, которые сейчас словно овощи находятся в больнице.

Отредактировано Bellatrix Lestrange (01.05.2014 03:49:12)

+2

14

Беллатрикс продолжала говорить, а Рейнсворт пыталась не обращать на это никакого внимания. Она уже устала слушать, голова слишком потяжелела от всего, что навалилось своей огромной, неподъёмной тушей. Качнув головой, она словно бы приняла своё проклятие, покорно подставляя шею под топор. Этот холодный, но в то же время душный подвал был её гробом и катафалком, глупые слова разжигали злобу и раздражение у её мучительницы, но, несмотря на это, чувствуя пронзительную боль от ноющей кости, передёргиваясь от ощущения яда, разъедающего её щёку, она не собиралась брать назад ни единого сказанного слова. Легко было бы сказать, что она пройдёт мучения с поднятой головой - не бывает такого. Не бывает поднятой головы, когда тебя изо дня в день унижают, выжимают до последнего, уничтожают волю. Она не сможет сдержать криков, возможно, не сможет пережить этот вечер без мольбы о пощаде. Но сейчас она готова была через всё это пройти не моргнув и не пожалев о своём решении, и это было то самое, чем она могла бы гордиться.

Одежда лохмотьями легла у окровавленных ног, открывая взору синяки, порезы и страшную рану, которая до сих пор не переставала кровоточить. Удивительно, какое сильное это имело воздействие. Одежда с самого рождения покрывает тело, давая какую-то необъяснимую защиту, она придаёт уверенность. И эта уверенность невероятно быстро исчезает, стоит только оставить человека совершенно нагим. Порой это ломает волю гораздо быстрее, чем многие изощрённые пытки. Эвелин чувствовала себя беззащитной, потерянной, маленькой песчинкой на пляже, с которой люди вольны были делать всё, что им захочется. Жалость к себе - это страшное чувство, оно топило и не позволяло думать. Девушка продолжала дышать тяжело и прерывисто, позволяя огню в своей душе яростно нападать на лёд, оставшийся от той маленькой частички, которая умерла в её душе. Ярость и смирение, словно бы ночь, наполнившая собою весь свет, словно бы шторм, вбирающий в себя эту тьму.

Всё тот же глухой, шершавый звук сорвался с её губ, когда огромный кнут впился в плечо, зазубринами цепляясь за слои кожи и мяса, прожигая их и вырывая одновременно, оставляя за собой кровавый, и в то же время обожжённый длинный след. Девочка изогнулась в который раз, в каком-то необъяснимом порыве хватаясь рукой за страшную рану, понимая, что сейчас это ничем не поможет. Она снова не чувствовала ничего кроме всепоглощающей ярости, которая заставляла слёзы высыхать ещё до того, как они успевали появляться. Она ненавидела эти руки, причиняющие столько боли. Скольких она убила? Скольких она запытала до полоумия или смерти, сколько людей полегли в этом подвале, не отказавшись от своих принципов и решивших биться до конца? Будет ли она следующей?

Стул развернулся на сто восемьдесят градусов, и выпускница больше не видела своей мучительницы. Вместо этого она смотрела на темноту далёкой стены, чувствуя себя уже заживо погребённой. Она молчала, зная, что теперь уже не сможет скрыть фальши в голосе, что теперь уже придётся платить по счетам. Она не знала, когда настигнет следующий удар, и эта неизвестность порождала чудовищ разума. Она сидела ровно, словно бы принимая свою участь. Теперь уже точно не оставалось никаких сомнений по поводу того, какая часть умерла так быстро. Маленькая девочка, которая до этого занимала своё мягкое место меж цветов и под синим небом в её душе, сейчас лежала распластанная на мягкой почве в луже собственной крови, и этого было уже не изменить. Она не больше не оживёт. Ни сейчас, ни через год, ни через век. Она так и останется там, смотря стеклянными глазами на каменного стража с обожжённым лицом, что занял её место. Мир больше не изменится.

Стальные шипы кольями пронзили тонкую шею, и на этот раз девочка не могла даже прохрипеть, чувствуя, как кнут сжимался и пережимал гортань. Она чувствовала спазмы разорванных мышц, и уже почти готова была ощутить вкус собственной крови, единым потоком обрушивающейся в лёгкие, вызывая долгую, мучительную смерть. Безуспешно она хватала ртом воздух и раздирала собственные пальцы в попытке освободить себя от ужасного кнута, сжимающего горло. Отвратительный, ни с чем не сравнимый запах прожжённой плоти наполнял ноздри, и безудержно темнело в глазах, словно на мир напала тьма. Волшебница сжималась от боли, каждый раз чувствуя, как переходит черту, за которую больше никогда не заступить обратно. С каждым новым выпадом её мысли о боли менялись кардинально и бесповоротно.
- Рейнсворт, - проклокотала она, чувствуя, что не в силах больше терпеть этот кнут, сантиметр за сантиметром прожигающий её кожу в самую глубь, - Эвелин.

Она ненавидела себя за то, что это сказала. Ненавидела и в то же время искала массу объяснений тому, что происходит. В конце-концов, никто ведь не умрёт от того, что с ней произошло. Никто не пострадает от того, что они знают её имя. Неужели скрывать своё имя было достаточно для того, чтобы слушать все эти мучения? Стремительно она перескакивала с одной стадии на другую, от отрицания того, что это может с ней произойти, до праведного гнева на всё происходящее, на мучительницу, на себя, на бездушные инструменты, а затем и на торг. Что ещё она готова была отдать в обмен на то, чтобы всё прекратилось. Сколько она готова была отдать за то, чтобы хотя бы постараться сохранить свою жизнь, которую она так и не успела толком прожить. Сколько бы Эви ни уверяла себя в обратном, она никак не готова была умирать, и это раздирало изнутри. Она хотела избавить себя от всего этого. Она могла бы сказать, что она Рихтер. В её жилах текла аристократическая кровь, от которой она всегда отказывалась, которую она ненавидела, так почему бы не сказать это сейчас? Почему бы не крикнуть громогласно, что её дядя - Вольфганг Людвиг Рихтер, о котором наверняка слышали даже тут? Но нет, не до такой степени ей было больно, чтобы прибегать к помощи имени всего того, что она так откровенно презирает...

+2

15

Что такое пытки для такой, как Беллатрикс? Неприятная необходимость? Часть репутации? Работа? Удовольствие? Спроси кто-нибудь Беллу об этом, она бы коротко ответила - это искусство. Прекрасное, совершенное, невероятное. В большинстве случаев. Лестрейндж могла считать себя даже художником. Ей предоставляли чистый, девственный холст, и лишь от неё зависело, что именно появится на нём, какой эффект будет достигнут, что именно будет испытывать самый главный зритель от вида этой картины в зеркале. Есть моменты, когда всё по-другому. Когда пытки становятся безликим достижением цели. Но хуже только тогда, когда Беллатрикс перестаёт чувствовать, когда слова и действия глупых пленников будят её самые извращённые фантазии, воображение. Лестрейндж не зря называют сумасшедшей, но это заключается не в бессознательных поступках, основанных на голых инстинктах, а в том, что мозг ведьмы начинает работать совершенно по-другому. Это мысли без ограничений стереотипов, можно или нельзя, плохо или хорошо, эстетично или грязно, мерзко. Сейчас она на самом деле способна на всё.
    Беллатрикс чувствовала запах опалённой кожи, но если бы ещё полчаса назад он мог вызвать у неё раздражение, то сейчас ей было наплевать. Чувствовала она запахи в своей жизни и более мерзкие. Руки горели от застывшего ожидания - отпустить или затянуть эту петлю. Закончить  фарс одним движением. С этой девчонкой уже навсегда. Ну же, молчи. Дай мне повод сломать твою тонкую шею, прожечь элегантную полосу на твоих костях или дать волю своему воображению. Жаль, девочка, ты не знаешь, насколько разрушительно может быть чужое воображение. Оно убивает без повода. Оно рисует такие картины, о которых ты не могла бы даже и подумать... Молчи, девочка, молчи. Тогда я покажу тебе на самом деле все восхитительные грани боли.
    Но сегодняшний день не собирался уступать Белле и грамма приятного времени.  Ночь безжалостно рушила её ожидания. Лестрейндж хотела услышать звуки по существу от пленницы, а она зря сотрясала воздух, сейчас Белла мечтала услышать тишину, но нет. Девчонка заговорила. Заговорила по существу, хотя информация была ничтожна - Пожирательнице было всё равно, как зовут будущий труп. Секунда и Беллатрикс отпускает шею пленницы из захвата кнута, как-то задумчиво собирая его у своих ног. Эвелин сидела обнажённой к ней спиной и не видела ничего, что могло бы ей подсказать, какой следующий будет шаг ведьмы. А в непредсказуемости Беллы она уже могла убедиться за время знакомства.
    Лестрейндж молчит и не двигается. Застывает, будто каменная статуя. Ни звука не доносится с её стороны, погружая темницу в тишину, не считая хрипов пленницы. И Белла не спешит что-то говорить, что-то делать. Она ждёт. Воображение - страшное оружие, в этом она убедилась на собственном опыте. И вот сейчас, в момент этой тишины, фантазия, воображение, всё это должно заработать у девчонки с большой силой. Пара шагов в сторону, какие-то незначительные звуки, тихий лязг металла. Тишина. Всё это, как бросать кости голодной собаке. Каждое нарушение тишины должно помогать девчонке строить всё новые и новые догадки по дальнейшей своей участи. Неведение, вот, что и правда, страшно. Для пленницы это очередная пытка, для Беллатрикс - время подумать, дать волю и своему воображению.
    Через какое-то время ведьма подходит чуть ближе к пленнице так, что она должна слышать дыхание Беллатрикс, но так же никаких действий и слов не последовало.  Белла просто скользит по ней взглядом. Спутанные волосы, ровная спина, ягодицы. Юная кожа, которая не знала никаких, даже малых издевательств. Прекрасный холст для работы. И так ли хорошо для девчонки то, что Пожирательница разглядела в ней не просто обёртку для костей и мяса, а что-то более интересное?
    - Расскажи мне, девочка, кто ты для Ордена? Что ты для него делаешь? Только не ври мне, - тихий, даже немного мягкий голос, опустившийся на пару тонов. Что это? Она её уговаривает открыться? Или это новый вид пыток? Беллатрикс усмехается уголками губ, проводя подушечками пальцев левой руки по обнажённой спине пленницы, чуть задевая мягкую кожу длинными ногтями. Что-то похожее на ласку? Но девчонке просто повезло, что она не видит совершенно безжалостный, стальной взгляд карих глаз. Эта ведьма распотрошит юное тело и даже не поморщится.
    - Хотя, лучше не говори. Продолжай нести что-то несуразное, дай мне возможность воплотить в жизнь парочку интересных идей, - спустя какое-то время говорит Белла, а по её голосу скользят вибрации желания. Едва различимые, не идущие ни в какое сравнение с ураганом эмоций, что был всего полчаса назад. Это что-то тёмное, опасное, холодное. - Знаешь, я всегда хотела посмотреть, как человек может пережить Круциатус в обездвиженном состоянии. Ты только представь - тело разрывает на части от невыносимой боли, а у тебя нет возможности кричать, нельзя даже двинуть пальцем...
    Томный шёпот, от которого должны зашевелиться волосы. Его сочетание с тем, что она говорит, поистине омерзительно, но взгляд так и остаётся холодным. Будто в насмешку, её пальцы продолжают скользить по оголённой спине в некоем подобии ласки. Не забыть помыть руки с обеззараживающим зельем. Отстранённая мысль.
    - А ещё лучше, Петрификус Тоталус и стилет в моих руках. Твоя спина просто требует великолепной паутины кровавого узора. А у тебя не будет возможности даже громко вздохнуть от боли... Я обещаю, что вырежу, увековечу твоё имя, чтобы черви знали, чью плоть им придётся съесть. М-м-м-м, - тихо протянула Лестрейндж, резко одёргивая руку. - Ты же не думала, что тебя упокоят в хрустальном гробу? Нет, девочка, тебя просто закопают. Так что... будь так любезна, не говори мне ничего существенного.

Отредактировано Bellatrix Lestrange (04.07.2014 22:15:28)

+2

16

Тело трясло в конвульсиях, пока Эвелин давилась своим страхом и рыданиями, застрявшими от страшного, животного ужаса где-то глубоко в глотке. Боль сковывла тело, вырывалась из под кожи страшными волнами, клокотала из груди страшными подвываниями. Она согнулась насколько могла, растягивая мышцы спины. Вероятно, она не чувствовала бы даже того, если бы они порвались прямо через кожу. Она думала, что кровь польётсмя ручьём от искорёженной шеи, каждое движение доставлявшее ему настолько страшную боль, что она всерьёз задумалась о том, что готова была пойти на всё, что угодно, лишь бы всё закончилось прямо сейчас, в эту секунду. Она рыдала, и слёзы горькими слезами падали на ноги, прожигая нежную кожу. "Всё кончается, здесь и сейчас, и больше никогда не станет прежним. Я столько в жизни пережила, и столького ещё не пережила, что можно было бы написать массу удивительных историй. Я столько бы могла ещё рассказать."

Разбитые вдребезги надежды, безнадёжность и сломленная жизнь наваливались на спину всей тяжестью, отпечатываясь на спине вместе с загадочными узорами, что вырисовывал на ней ноготь Беллатрикс. "Это будет моим последним кругом." Боль, неужели её можно было испытывать так много? Неужели оно никогда не закончится? Она искала свою судьбу, мечтала стать героем, грезила о том, что сможет изменить целый мир. Думала ли она когда-нибудь, что окончит свою жизнь в сыром подвале, давясь своими же слезами и умоляя своих мучителей о пощаде? Она не могла прекратить свои рыдания даже на секунду, вжимаясь в свою же кожу как можно глубже от страха, и что голос нечеловечим эхом будет вырываться из груди жалобными завываниями? Удивительно, насколько ярче стал работать разум в этой ситуации. она больше не чувствовала себя вляделицей своего тела - она стала там безмолвным пассажиром. И бкезмолвный пассажир увидел следы гниения в этой до этого ничем не тронутой душе. Она уже была метвецом. Могла бегать, улыбаться, разговаривать, и даже не догадываться о том, как давно она умерла.

Ей было нечего терять, не оставалось больше смысла жить - да Эвелин и не чувствовала себя больше человеком. И ей было совершенно нечего терять, утопая уже по локоть в тлеющей золе. Вскрики и рыдания, разрывающие раньше изнутри, сменялись глубокими, тяжелыми вздохами, вздымающими вниз и вверх её грудь. Она до сих пор хотела уйти красиво. Ей было уже никак не сломить ситуацию, никак не спасти свою судьбу, но она до сих пор хотела хотя бы того, чтобы её запомнили как человека, который не сломился перед опасностью. Она хотела сделать для Ордена ещё хоть что-нибудь, хотя бы дать ему дух, силу сражаться. Пускай она и не увидит перемены своими собственными очами, но хотя бы сможет стать той переменой, что даст остальным силы продолжать. Лестрейндж давала своими речами ей передышку - непозволительную роскошь. Возможно, раньше она бы этим кого-то испугала, но вот Эвелин была не из пугливых. Тем более не перед либом смерти, которую она уже приняла в свои тёплые объятия с готовностью и гордостью. Возможно Рейнсворт была неопытной и быстро ломалась перед продолжительной болью, однако, она не боялась раскрывать свои открытые раны острому ветру.

К такому виду жизнь её вела уверенность и страсть, и именно из-за неё всё должно было сокрушительно упасть, забив невысокую девушку камнями. И оставалось лишь верить, что всё закончится быстро - что камень очень скоро попадёт ей в голову и разобьёт висок. И до сих пор, оставалось лишь не сдаваться. Она дышала тяжело и пронзительно, и сжала руки в кулаки, чувствуя, как к ним снова возвращается чувствительность. Ноги до сих пор были связаны, но это не было такой уж проблемой. Она ещё что-то может, разве нет? И она готова была ступить за острый край, шагать по стеклу и раскалённой лаве, ведь это было всего ненадолго. Ведь она уже была лишь призраком, которого ржавыми цепями приковали к земле. А значит она, пусть всего на какой-то краткий и яркий миг в своей жизнь могла чего-то достичь. Это просто было самым онцом надежды. Потерять в один миг и будущее, и веру, и каждую крупицу своей невинности и человечности, превратившись от каких-то минут мучений в зверя. И её жизнь должна была окончиться с рождением последнего уровня силы, продолжающей толкать что-то делать - с рождением силы человека, что уже понимал, что он стоит в могиле.

Привязанными к стулу оставались лишь ноги, и Рейнсворт прекрасно чувствовала контроль над своим телом. Мозг рабал как часы в этот момент отчаяния, организм собирал последние ресурсы, подготавливая жертву для последнего прыжка надежды. Ангелы пали первыми, но какая-то часть эвелин там ещё осталась, она была жива, и именно она заставила все мышцы напрячься, и саму её вскочить с места и развернуться с такйо скоростью, что это могло застать любого человека врасплох. С воем дикого зверя, уже погибшей и отчаявшейся души, она снова вцеплялась ногтями в её одежду, волосы, пыталась вонзиться зубами в шею и вырвать глаза своей мучительницы, не замечая даже, как путы, привязывающие её ступни к ножкам страшного стула, выворачивали колени - волшебница настолько обезумела от боли, что не заметила бы даже если мы сейчас сломала себе все конечности. С яростью жищника, для которого добыча была единственным шансом, она накинулась на Пожирательницу со всей той силой, что ещё осталась в душе после того, как в ней погибла маленькая девочка, после того как её покинули все ангелы. Руки опускались, но железный прут из них ещё не выпал.

- Ну же, убей меня, прямо сейчас, - выла она раненой тигрицей, надеясь лишь на то, что смерть от раздражённой женщины настанет её скоро, одним лишь заклинанием в сердце, от которого она умрёт, словно бы провалится в сон. Она хотела смерти, искала её, молила о ней, готова была сделать что угодно, лишь бы жизнь отпустила её из своих грубых и жестоких рук. Ранен тот олень, что прыгает выше всех, а рана Эвелин была настолько глубока, что она потеряла всё, что могло было называться ею. Она потеряла волю к жизни, она просто хотела смерти. "Пожалуйста." Люди в её сознании были без лица - враги, друзья, близкие и предатели, семья, что желала ей смерти за одно лишь выражение глаз. Просьбы смерти без предварительной молитвы, выполненная лишь чудом выжившими клочьями храбрости. Нет надежды, нет любви, и она чувствовала конец своего времени. Она расдувала ноздри, в надежде на то, что одним лишь взмахом палочки своей мучительницы она погрузится в тишину, в которой не будет больше ни боли, ни страха.

+2

17

Sound the bugle now - play it just for me
As the seasons change - remember how I used to be
Now I can't go on - I can't even start
I've got nothing left - just an empty heart

Смерти не последовало. Той долгожданной и любимой, что настигла бы её прямо в момент самых пучин слабости, заставляющих грудь вздыматься в намерении прекратить дышать. Она бы хотела погибнуть тогда, когда ещё хотелось жить, когда жизнь бурлила в венах и ветер заботливо играл в волосах. Умереть при рождении, в детстве ли или ранеей юности, от болезни или же от шального заклинания, но точно не доживать до того самого момента, когда хочется умереть. Что-то бурлящее в груди вырываось на свободу, царапая пол когтями и оскаливая зубы. Она достигла илистого дна, оставляющего борозды зловонной грязи на руках. И именно на этом дне она и хотела остаться, укрыв себя жилистой тиной, свернувшись в клубок и принять то, что не должно было её настигнуть в таком раннем возрасте.
Заклинание сорвалось с палочки Беллатриссы шаровой молнией, пронзившей тело Эвелин новой болью. Она бла уверена, что это была Авада Кедавра. Электричество пронизало тело единым порывом, и она ждала, когда же мир погрузится в тьму. Страшный крик доносился до её ушей, разрывая барабанные перепонки, отдаваясь гулкими вибрациями в раскалённой от чувств голове. Кто-то выл и метался от боли. Кто-то совсем близко, кто-то совсем рядом. Кто это был? На миг она почувствовала, как её тело движется непередаваемыми изгибами, шаркаясь по полу и извиваясь лентой. Уста были открыты, изрыгая из себя звуки, которые, казалось, готовы были затрясти землю от тех вибрацией, что иходили от груди. Этот вой, она верила, мог бы пробить грудину. Чья эта была боль? Была ли это жизнь, пробежавшая перед глазами?

Горячая душа, потерянная где-то на том пути, который вели грешники и смертники. Боль и страх отступили заглушив её крики и расслабив мышцы юной Рейнсворт, устало лежавшей на полу, провалившейся в яму бессознания. Круциатус настолько сильный от раздражения и непризни женщины, что мог бы убить, прошёл по её телу поступью смерти, заставив девочку поверить, что это и была её смерть. Она получила того, чего хотела, когда кровь от разодранной губы перемешалась с пылью во вкус ржавчины, и больше она не чувствовала ничего, словно бы действительно была мертва на какие-то долгие часы. К ней приходили другие люди. Эви не знала, кто это был и почему именно эти образы нагоняли её перед смертью. Или это было уже после смерти? "Почему смерть настолько долгая? Она должны быть быстрой, должна быть..." Она что-то неразборчиво шептала, когда люди в чёных мантиях вновь и вновь причиняли ей боль, надеясь на то, что однажды она придёт в себя и сможет продолжать. Они оставляли её гореть, поджигая затлевающие угли снова и снова, пока через долгое время, через спутанные и неуверенные минуты, Эвелин не поняла, что она не мертва. Истерзанна, измученна, покрыта синяками и глубокими ранами, свернувшимися багровыми комками вперемешку с грязью, но жива. "Это была моя боль. Это был мой крик." Ей было уже всё равно, кто к ней наведывался, мешая спать. Ей было плевать, что они делали с маленьким телом, которое совершенно не чувствовалось своим. Долгая ночь накрывала города своим одеялом, утопив в своей тишине людей, что желали выспаться перед завтрашним днём. Рейнсворт больше не верила в завтрашний день, больше не замечала, кричит она или нет. Больше не замечала, жива она или нет.

- Я хочу жить. - Никто не узнает, через сколько стадий прошло избитое, ставшее кровавым месивом сознание, когда она наконец-то могла это сказать. Непростительные заклятия были сильным оружием. Лестрейндж смогла одним лишь взмахом заставить её забыться на несколько часов и не узнать собственного крика от переполняющего, выбивающегося за края горячей сталью ужаса. Но эффект от него проходит. Карабкаясь по отвесным вершинам неверия и страха, Эвелин поняла, что ей больше не больно. Что всё можно изменить. Что сейчас её никто не видит. И что-то в душе загорелось настолько ярко, что слепило интенсивностью своего яркого света, заставляя крепко зажмуривать глаза. Хромым инвалидом она поползла к одежде, подтягивая себя вместе со стулом, к которому она до сих пор была прикована, по земле. Рука, окрасившаяся красным, нащупала приятное дерево палочки, котрую мучительница не спешила отобрать, зная, что волшебница всё равно не успеет ей вопрользоваться. Боль не исчезнет. Боль было не подавить. Боль была с ней, главным другом и помошником - главным мотиватором для того, чтобы оборвать путы и вырваться из этого места, позабыв его страшным сном. На миг забыв, как пользоваться магией, девушка лишь полагалась на инстинкты, рассекая цепи и освобождая опухшие ноги из оков. Свобода. Свобода остаться на земле и умереть, или же продолжать жить. "Помни, кто ты. Помни." Она знала, что как только потеряет себя и ту частичку себя, что определила всю её жизнь, то вскоре не сможет найти свою храбрость. Не сможет найти свою жизнь и потеряет гораздо большее, чем когда-либо могла обрести.

Это стоило того, чтобы продолжать жить. Хотя бы ради семьи, которой практически уже не осталось, ради тех людей, которых она не имела права предавать из-за своей глупости; Хотя бы ради того, чтобы снова оказаться на свободе. "Эви, пожалуйста, соберись. Всего один раз. Один, последний раз. Будь сильной. Будь храброй." Она уговаривала изломанное тело, обречённо надевающее на себя одежду, скрывающую часть стращных ран, словно бы их больше не существовало. Словно боли больше не было. Словно смерти больше не было. Тело, умоляющее на коленях со своей паперти оставить его на месте, и разум, шепчущий, что осталось ещё хоть что-то, ради чего можно продолжать жить, разрывали девушку на части. Воспоминания и мысли долетали обломками корабля, сломавшегося пополам во время шторма. Тело не слушалось, и висело на позвоночнике грузом неуклюжих конечностей. Она с трудом смогла избавиться от мужчины, что первым открыл дверь в её камеру, обезоружив его и заставив его замолчать. Босые ноги поднимались по лестнице, не создавая лишнего шума. Только сейчас она начинала понимать, насколько спёрт был воздух в той комнате, в которой её держали, и как сладко пах свежий ветер. Ренйсворт никто не помеша - не было охраны около её двери кроме того мудчины, что вошёл в её комнаты и другого, что стоял около ближайшего окна, и никак не ожидал атаки, которая положила его на пол до того, как он приметил, что что-то пошло не так. Прерывающимся дрожанием движением, она разбила стекло, позволяя зимнему холоду остужать поднявшийся от ранений жар. "Помни себя, помни..." Снег летел в лицо девушки, что бежала из особняка, утопая по колено в снеге, не разбирая дороги в ночной тьме. Она снова была свободна, снова могла верить, снова могла мечтать о том, что успеет добраться до дома. Кажется, именно ради этого она готова была дальше жить.

+1

18

No one knows what it's like
To be the bad man
To be the sad man
Behind blue eyes...

Начало января выдалось слишком уж снежным. Почему сразу о погоде? Да потому-что у егерей, самая главная составляющая их работы - погодные условия. От них зависит удачное дело, от них зависит как скоро будет пойман беглец и от них зависит, как тепло или наоборот придется одеваться... Вроде бы приниженные желания, но черт возьми, когда ледяной ветер сковывает тебя с ног до головы и, когда в голове кроме животного желания выпить и согреться у огня, нет ничего больше - задумываешься, как же мы все таки низки и малы перед силами природы.
Струпьяр лениво осматривал своих подопечных, которые сидели под большим навесом, подставив свои загребущие лапы к языкам огня. Кем для него были все эти люди? Сначала никем. А теперь его верная шайка. Псы, гончие псы, которые за вознаграждение выполнят любой приказ его левой пятки. Одетые в толстые кожанки с мехом, они тяжело смотрели исподлобья друг на друга и на котел, в котором варилась похлебка.
У каждого из них было темное прошлое. У каждого случился переломный момент, загнавший их в эту лесную глушь.  Момент, вынудивший их служить ищейками в рощах.
Командир егерей выпустил дым сигареты через нос и, потушив окурок о подошву сапога, выбросил его в пламя. Из палаток, сквозь треск брёвен костра, раздавались приглушенные голоса. Егеря отдыхали, едва ли скучая по отсутствию заданий. А вот Скабиору было весьма грустно. Его, наверно, единственного во всей этой шайке забавлял азарт погони за жертвой. Быть может, из-за животных инстинктов оборотня.
Натянув на голову капюшон с мехом снежного барса и сложив руки в карманы серого плаща (вещь, доставшаяся ему с плеч одного из богатеньких беглецов, которого сослали в Азкабан), Струпьяр медленно пошагал к своему штабу, где его ждало полбутылки первоклассного синего эля и теплая постель, где он мог скоротать время чтением. Многие из здешних знали любовь их шефа к дорогим изданиям книг, и старались ублажить его всякими подобными подарками, за которые, Струпьяр их щедро вознаграждал некоторыми возможностями. К примеру, таким парням разрешалось пользоваться пленными женщинами в лагере. Сами поймете в каком смысле.
Однако, его скучающий взгляд небеса увидели. Или же не небеса. Что бы это ни было, но хлопанье тяжелых крыльев и крик птицы заставил мужчину поднять голову в небо. На притоптанный снег упал пергамент, на скорую руку перевязанный бечевкой.
"Ну наконец-то..."
***
"Скабиор! Немедленно выдвигайся на поиски. С моего поместья сбежала пленница, чье нахождение здесь было слишком ценным, чтобы терять. Шестьсот галлеонов за ее голову, но притащи мне эту девчонку живой, я лично хочу с ней расправиться.
Судя по следу она направилась на север. У меня нет сейчас времени самой ее искать. Долго она не протянет, одета легко и сильно измотана. За такую легкую добычу славная сумма, не так ли?
Сегодня вечером она должна быть у меня. Иначе ты и твои бродяги живо украсите своими шкурами мою гостиную.
М.Лестрейндж
."

Долго ждать распоряжений от Струпьяра не пришлось.
Взяв трех человек, мужчина двинулся на поиски, направляясь на юго-восток от лагеря, предположительно навстречу той, чью душу так требовала мадам Лестрейндж.
***
- Шеф, вьюга крепчает! Может, остановимся?!
- Заткни свою пасть, Уолли, пока я не накормил тебя снегом! Шевелитесь, черт вас дери, мы обязаны отыскать ее! Занимай позиции!
Тихо сматерившись, егерь прислонился к дереву, убирая лицо от ветра. Из-за шторма, запахи проносились с поразительной скоростью и различить что-либо было просто невозможно. Приходилось полагаться лишь на хитрость и сноровку. Они уже добрались наперерез девчонке, и им оставалось ее только ждать, заняв удобные позиции.
Знаками показав, куда его людям надо идти, Струпьяр всмотрелся в белезну снега, ища в буре силуэт.
- Ну что, куколка, поиграем в прятки...

Отредактировано Scabior Snatcher (15.05.2015 17:51:17)

+2

19

Олень, бежавший по лесу, преследуемый голодными волками, знает, что проживеат свои последние мгновения, пробираясь через пушистый снег. Рейнсворт же, гонимая егерями, осознавала, что смерть это было бы слишком быстро, слишком просто, слишком безрезультатно. Последние часы её будут гораздо хуже этой будоражущей сознание да сердце гонки, и она трепетала, раздувая ноздри. Ноги утопали в сугробах по колено, оставляя за собой явный след крови из раскрывшихся ран. Разробленная стилетом бедренна кость, распоротые запястья да страшный ожоги от хлыста давали себе знать с каждым новым рывком. Как волна, рабивающаяся о скалы, она стремилась к свободе, но не чувствовала ничего, кроме пронзающей боли. Тело било в дрожи. Платье, расходящееся по всем швам ибо итак было собрано из ошмётков, не защищало ни от снега, ни от пронзающего ветра, ни от минусовой температуры. Эвелин синела, неминуемо переставая чвувствовать свои ноги да пальцы. И, тем не менее, она бежала, пока ещё были силы бежать. Её рывок к жизни был скорее похож на кривляния хромого бегуна, но для самой беженницы это было подобно победному забегу: она никогда в жизни не чувствовала в себе подобной гордости за совершёный поступок.

- Стоять, - она услышала рык за спиной, словно бы кто-то сломал ветку ненарошным шагом в тихом поле. Волшебница встала колом, побоявшись пошевелиться, подчиняясь грубой команде. И словно чья-то рука схватила её за всё тело, не давая и вздохнуть. Огромный вес из преисподней души взвился змеёй, опутывая её ноги, да приковывая их к земле. От ужаса, пронзившего тело горьким ядом, застывающим в венах, она не могла сделать и шагу. Не могла даже вздохнуть. И Эви знала, что для шага вперёд нужно был лишь разбить эти цепи... У каждого были такие цепи, которые однажды стоило бы просто раскусить огромными ножницами, но сама она не видела себя делающей это. Сейчас она просто хотела бы проснуться в собственной постели и понять, что всё это было ужасным сном. "Аппарейт, аппатейт." Но она не могла трансгрессировать, сама не понимая почему. Либо поле защитной магии блокировало все эти попытки, либо же она сама уже не была способна на магию, либо же Эведин настолько боялась неудачи и настолько позабыла себя, что не могла уже даже решиться на этот шаг.

- Ступефай! - Разворот корпусом и заклинание, пущенное противнику в лицо. Она увидела его, несущегося прямо за ней с палочкой наизготовку, и знала, что не позволит ему себя догнать. Однако же, что-то снова пошло не так. Преследующий отразил атаку как назойливую мошку, решительно направившись за Рейнсворт, и произнёсший ей иное заклинание в спину. И миг растянулся на часы. В этот момент она не понимала, для чего была рождена. Всю жизнь она шла по пути сопротивления, а сейчас стояла как истукан, позволяя чужой магии достичь себя. Она не хотела бежать, чувствуя, насколько эти попытки могут оказаться бесполезными, и в этот момент снова увидела перед глазами мягкий и нежный лик смерти, зовущий её к себе... Она хотела пасть в эти объятия и раствориться, позабыв этот мир. Пускай смерть придёт. Пусть даже она придёт после дней и недель продолающихся пыток. "Ты предательница, предательница!" Собственный же голос, сейчас казавшийся таким незнакомым, дёрнул её за узду, резко ударив по зубам и приводя девушку в чувство. Она нырнула прямиком в глубокий снег, неуклюже падая на спину, пропуская чужое заклинание над своим искорёженным телом. Вода вмиг просочилась в остатки платья, расходящегося и по ногам, и по груди, и она закашлялась, втянув в лёгкие лёд вместо воздуха. Грудина вздымалась ходуном, мокрые пряди облепили лицо и покатую шею, и в мире не стало ничего, кроме бури да холода. Она знала, что скоро выложит им всё. Что ещё каких-то пол часа мучений, и она расскажет всё, что знает, лишь бы её оставили в покое. "В замке МакГонагалл, Снейп... В Министерстве Джастис, до них же первых и дойдёт волна твоей слабости, идиотка!"

Она не могла поверить, что сейчас, лёжа в сугробе, она впервые подумала о тех, кто положит голову на плаху. Пожалуй, ради них стоило положить терпеливые плечи да спину под плеть ещё раз? Рык ярости снова вырвался из груди, когда ногти вцепились в замерзшую землю. Потяжелевште складки одежды оттягивали вниз, но Рейнсворт нашла в себе силы встать. В каких-то метрах от преследователя, она вскочила, оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями, и нырнула за ближайшее дерево, ускользая от следующего посланного в неё заклятия, разбившегося от кору. Она ненавидела этих людей за то, что они сделали. Ненавидела и за то, что они готовы были сделать. Грудь пылала изнутри, обжигая контрастом захолодевшую белую кожу, похожую на мрамор. Что-то тяжёлое упало на тонкое женское плечо шершавой поверхностью ткани. Кто-то стоял у неё за спиной. Кто-то всё это время ждал в засаде, чтобы только выйти в удачное время. Но этот кто-то не испугал её. Нет, сейчас она не знала никакого иного чувства, кроме изверженяи вулкана. Когда олень видит охотника издалека, он замирает. Когда охотник приближается, тот пытается бежать. Когда выхода уже нет, он борется со всеми силами, что ещё остались в его теле. Рейнсворт не была оленем. Но зато она была загнана в угол.
- Убери от меня руки! - Она шипела змеёй, резко развернувшись и направив свой кулак в то место, где предположительно должно было находиться лицо поджидавшего её человека, рука которого от крепости зажима уже оставляла на полубнажённой коже тёмные борозды насилия.

+2

20

одежда

http://sg.uploads.ru/t/xvL6Q.jpg

Сказать, что день выдался паршивым - все равно что ничего не сказать. Холод и вьюга вводили Фенрира в сонное оцепенение, а потому почти все время вылазки он лишь хмурился и мрачно переступал с ноги на ногу вслед за товарищами. Чем дальше они шли, тем глубже утопали в сугробах, которые наметало с астрономической скоростью. Резкие порывы ветра задували в лицо и обжигали кожу, ноги промокли. Волосы оборотня слиплись в колтун где-то на затылке, и по ним за шиворот стекала талая вода. Сивый то и дело нервно отряхивался, плотнее закутываясь в шкуру. Ноздри его непрерывно подергивались, скорее по старой привычке: учуять что-либо в такой пурге было совершенно невозможно, а потому единственное, что им оставалось делать, это ждать.

Скабиор что-то говорил, периодически повышая голос, чтобы перекричать свистящий в ушах ветер, но Сивый только угрюмо взирал на напарника исподлобья. Прошлой ночью они снова повздорили из-за золота, и недовольство Фенрира еще не до конца успело осесть. Егерей разогнали по периметру, выстраивая плотно затягивающееся с четырех сторон кольцо, чтобы лишить жертву любых шансов на побег. Когда силуэты соратников скрылись в снежной завесе, Сивый достал из складок одеяния помятую флягу и отхлебнул, тут же встрепенувшись от пробежавшего по внутренностям тепла. Он думал о том, как хорошо было бы остаться сейчас в лагере, думал о костре и похлебке, которая теперь целиком достанется этим бездельникам. Но указы мадам Лестрейндж были делом первостепенной важности и не терпели отлагательств, так что Фенрир при всем желании не смог бы отсиживаться в стороне. Не говоря уж о том, что шестьсот галлеонов на дороге не валяются.

Размышления Сивого прервались кличем одного из егерей, оповещающим о том, что цель, наконец, была замечена. Немного западнее, чем изначально планировалось, так что оборотень в ту же секунду сорвался с места, напрочь позабыв обо всем, что только что занимало его голову. Хрупкая фигура мелькнула в буране, и Сивый рывком бросился ей наперерез. Несмотря на свои размеры, двигался он молниеносно. Жертва же, по-видимому, была настолько истощена гостеприимством мадам Лестрейнж, что вообще еле волокла ноги. Фенрир уже видел первые вспышки заклинаний, но вялые и какие-то невнятные: Уолли, который, в отличие от него самого, вообще-то весьма недурно владел магией, пытался дезориентировать жертву в ожидании подмоги. И ему это удавалось.

Тем временем Сивый укрылся под еловой лапой. Он не слишком-то осторожничал, но в данной ситуации этого и не требовалось - видимость и без того была ни к черту. Егерь уже гнал девушку в нужном направлении. Все складывалось настолько удачно, что Фенрир не стал даже тянуться в карман за палочкой. Он лишь махнул из засады, обозначая свою готовность, и Уолли тут же отправил очередное заклинание. Посыпались щепки разбитой древесной коры. Жертва увернулась, кинувшись за спасением к широкому стволу, тут-то и угодив прямиком в объятия Фенрира.

Сивый схватил ее за плечи и скрутил запястья, поворачивая к себе спиной. Девушка брыкалась, точно выброшенная на берег рыба, не желая подчиняться. Оборотень раздраженно зарычал. После всего времени, проведенного за этой работой, лица заключенных уже сливались для него в одну унылую массу. Он не различал, были ли то женщины или мужчины, старики или дети. Сивый не различал даже, были ли они вообще людьми, потому что ему, по большому счету, было все равно. Он только хотел поскорее с этим разобраться.

На какую-то долю секунды Фенрир потерял бдительность, подняв голову, чтобы высмотреть приближающихся соратников. В этот момент тонкая и мокрая от снега рука девушки выскользнула из его хватки и хлыстом прошлась по лицу, оцарапав щеку. Чувствуя нарастающую в груди злобу, Фенрир оскорбленно взревел. Накопившаяся усталость и раздражение делали его только еще нетерпеливее, а значит, и опаснее.
- Паршивая шавка! - воскликнул он и с силой замахнулся, чтобы как следует огреть несчастную.
Чья-то рука остановила его. Подоспели оставшиеся егеря, а с ними и Скабиор, взмокший и слегка запыхавшийся от недостатка кислорода в морозном воздухе.

[avatar]http://s6.uploads.ru/YjKha.png[/avatar]

Отредактировано Fenrir Greyback (03.11.2015 16:31:09)

+2

21

Он прислонился к стволу, чувствуя, как в груди медленно, но верно, берут начало инстинкты зверя. Каждая погоня превращалась в охоту: он игрался со своей жертвой, зная, что она от него никуда не уйдет. Эти мысли всегда заставляли Струпьяра ухмыляться, даже если он не хотел. Сквозь ветер и пургу в нос попали резкие нотки запаха Сивого. Этот запах он не спутает ни с чем другим. И так же резко сии нотки и пропали. Его напарник находился совсем рядом и он уже видел его здоровую тушу, исчезающую в темноте.
Внезапный оклик из темноты дал понять, что кто-то из егерей заметил пропавшую. Победно улыбнувшись, мужчина вынул из манжета рукава палочку и ринулся на оклик. Трое парней резко подняли свои палочки и поляна озарилась тремя яркими шарами света, освещающими голубым светом поляну. Девчонка послала в Уолли оглущающее, но он оказался проворнее, отбивая заклятье и возвращая ей иное. И пока дамочказамешкалась, из-за еловый ветвей на нее сзади выскочил Сивый. Схватив беглянку за предплечья, он поднял голову, чтобы посмотреть на обстановку. Струпьяр скользнул по окраине, чтобы присоединиться к удержанию довольно-таки симпатичной, но уж очень активной леди.
Но Фенрир ослабил хватку. И Скабиор отчетливо услышал звонкую пощечину. Не такая уж и простая киса, а? Но оскорбленный рев оборотня заставил Струпьяра рвануть с места, ибо он знал, что последует за этим. Секунда и он мертвой хваткой держит ручищу мужчины, спасая тем самым девушку от неминуемого удара, который, между прочим, мог с легкостью проломить взрослому мужику ребра. Что же говорить об изможденной девушке? Убедившись, что Фенрир не собирается продолжать, Струпьяр смерил его осуждающим взглядом, отпустил и шагнул к девушке, слегка склонив голову вбок, рассматривая ее уж слишком заинтересованным взглядом.
- Не бойся милая. Этот большой и злой дядя больше не тронет тебя. Верно, Сивый? - слегка повернув голову к оборотню, Струпьяр усмехнулся и снова перевел взгляд на девушку. Егеря обошли ее сзади и теперь она была окружена. Мужчина протянул руку.
- А теперь, солнышко, давай без глупостей, окей? Отдай свою палочку и тебя никто не тронет здесь. Если будешь умницей, конечно... - его взгляд скользнул по оголенному плечу девушки, спускаясь к бедрам. Если эта милашка вздумает сейчас пытаться сопротивляться, то Скабиор с радостью потом воспользуется ею в своих прихотях. Мужчины в ожидании уставились на девушку, то ли раздраженно, то ли устало: все они хотели поскорей вернуться к костру и согреть желудки похлебкой. И Скабиор желал этого не меньше.

Отредактировано Scabior Snatcher (18.07.2015 01:16:25)

+1

22

"…знаете, после выстpела мне даже пpишло в голову,
что из за одних уже пьяных вишен стоит, пожалуй, жить на свете…"
Анатолий Мариенгоф

Полумесяц луны висел в небесах ломтиком лимона в чае, изрисованном узорами расползающихся сливок. Эвелин успела заметить его мимолётом, словно бы стараясь сбежать от неприятной реальности. Его руки были сильными, сильнее любого другого мужчины, а глаза свирепы и иронично прищурены, словно бы ожидая чего-то. Боль, пронзающая тело, лишь в который раз безучастно, словно бы вступление в учебнике магической истории, напоминала юной волшебнице о том, что она всё ближе и ближе приближалась к прожорливому зёву вечности. Та же дышала ей в лицо зловонным дыханием Сивого, возвысившегося над скукоженной девочкой целой скалой. Но чем ближе Эвелин к вечности приближалась, тем упорнее она готова была биться до самого конца, чтобы отдалить этот печальный миг. Не для неё была открытая дорога вдали от опасностей и тьмы, и не для неё был счастливый исход - это было понятно сразу, без дополнительных отступений и лирических отрывков. Бурлящий поток эмоций подбирался к узкому горлу, горячая ярость была, казалось бы, достаточно сильна, чтобы проделать дыры в том самом дереве, около которого её поджидала засада. Этот лес, отсутствие тропинки и босые ноги, утопающие по колено в снегу - это была её дорога, и она огрязылась, защищая её всеми силами. Потомкам приличного общества она казалась неуклюжей и вспыльчивой дикаркой, не способной следить за своими чувствами. И сейчас ничто, кроме этой самой дикости, не поддерживало в ней жизнь.

Громкий хлопок от пощёчины разнёсся по лесу. Как кошка выгнув длинные пальцы, Рейнсворт в своём порыве целилась лишь в этот презирающий её одним видом глаз, намереваясь выдрать его с корнем, однако же она лишь царапнула на удивление шершавую щёку поломанными зазубринами, погрязшими в запекшейся крови словно бы в меду. Разум лобзал ноги эмоциям податливой глиной, которой было свершенно всё равно, какую форму её заставят принять терпеливые руки мастера. Будет это произведение искусства али развлечение ребёнка - глина была бы совершенно одинаково готова принимать любую форму. Разум затухал и поливался слоем грязи, как заплёванный стакан в Кабаньей Голове, и ему не нужно было тут находиться. От него не было ни грамма пользы, а на страдания она больше не была способна. Нечего ей было знать, если именно сегодня придётся расстаться с жизнью. Нечего было понимать, что именно с ней сделают до того, как это случится. Эвелин была душой, вывернутой наизнанку, и верной лишь тому, что заставляло её жить. Жить, а не созерцать и думать. Физиономии мужчин, один из которых грозно поднял на неё огромную лапищу, а второй крепко её удерживал, были глубоко татуированны жестокостью и ненавистью. Им было всё равно, кому причинять боль. Они ненавидели всех достаточно одинаково, чтобы даже не отмечать свои действия в подсознательном. Лица, тела да раны смешались в звериных глазах единым месивом.

Рейнсворт понимала их. По-возможности, она свернула бы всем обступившим её мёртвым кольцом шеи, позволив улыбке располосовать себе лицо от уха до уха. Сейчас ей даже не казалось, что это было бы злым, плохим поступком. Для Эви это было так же естественно, как продолжать хотеть уметь дышать, при этом не распарывая лёгкими осколками ветра.
- А теперь, солнышко, давай без глупостей, окей? Отдай свою палочку и тебя никто не тронет здесь. Если будешь умницей, конечно... - Каким глупым и несуразным звучало это предложение. За ней гнались либо затем, чтобы убить, либо затем, чтобы вернуть обратно в сырой подвал, открывшей в душе девочки такие грани, которые не хотелось бы видеть, наверное, совершенно никому. В обоих случаях, какая была разница? Она обожала жизнь. Упивалась ею в данную минуту, наслаждаясь тем, что луна и снег ещё имеют к ней какое-то отношение. Как участник или как свидетель, имело ли это какое-то отношение к тому, что она была жива? Неужели они действительно могли подумать, что она сдаст свою палочку? Что она расстанется с жизнью? Что настрадалась уже настолько, что ей было совершенно наплевать? Не было, и никогда не будет. Из груди вырвался нервный, животный рык, обжегший гланды непривычном жаром, будто бы ошпарив грязным кипятком.

На долго тянувшиеся секунды казалось, что обескураженная девушка готова принять эту сделку, лишь бы её хоть на мгновение перестали преследовать. Чтобы хоть кто-нибудь перестал причинять боль. Она застыла, будто бы никогда и не была ничем, кроме статуи, и осторожно подняла палочку на вытянутой вверх ладони, смотря на неё, будто бы увидела впервые. Она была такой побитой, такой усталой, и так сиротливо смотрелась на покрытой свернувшейся кровью как перчаткой кисти. Волшебнице нужно было собраться с силами. Найти тот источник магии, который был затерян так далеко, что его с трудом можно было бы найти в глубине замызганной души. Она придумывала условия спасения свойе жизни - условия сделки с Дьяволом - и чем беднее сейчас была её скудная фантазия, тем было лучше.

Сжатые пальцы, нервный и болезненный взмах. Две извивающиеся змеями верёвки сорвались с наконечника палочки, канатами схватывая нападающих в две небольшие группы, намереваясь повалить их несуразными сгустками голов да конечностей, барахтающихся в истоптанном снегу уродливыми сапожищами. Девочка же могла только выскочить в образовавшийся просвет, не оглядываясь и не думая ни о чём, как не думала она об этом и до этого. Шаг, второй, тетий, ей осталось только аппарировать. Сжать в руках палочку покрепче и развернуться на грязных босых пятках, появляясь в другом месте, пока Егери не скинут с себя слабое заклинание. У неё были секунды. Какие-то жалкие секунды. Раз, два... она задержала дыхание, прикрывая глаза, и представляя себе замызганные улицы маггловского Лондона. Воздух вывалился из лёгких недосказанным словом. Нет, это не был крюк аппарации, это не было спасительным переходом. Это кто-то из преследователей настиг её раньше, чем прошли те самые заветные несколько секунд, которых у неё никогда и не было. Снова боль, и чей-то агрессивный удар, заставивший небо сокрушаться на хрупкие плечи своей огромной, непримеримой массой. Она чувствовала себя поломанной, словно бы старой мебелью, выброшенной на свалку за ненадобностью. Её никто ведь больше не собирался чинить. Никто не хотел бы пройти на помощь.

Отредактировано Evelyn Rainsworth (22.07.2015 03:18:33)

+1

23

Сверив напарника недовольным взглядом, Сивый послушно отошел. Какие бы размолвки не вставали между ними, он всегда признавал, что с егерями Скабиор управлялся как никто другой. И дело тут было не только в том, что он хорошо раздавал приказы, а те их беспрекословно выполняли. Их работа, в сущности, была нехитрой разновидностью курьерской службы: поймать, скрутить, доставить. Но Струпьяр, этот чертов лис, был слишком умен, чтобы вот так просто отдавать людей, представляющих ценность для высокопоставленных особ вроде мадам Лестрейндж, а то и вовсе самого Темного Лорда. Нет, прежде чем отправлять бандероль по адресу, он непременно проводил некоторое время с жертвой самолично, выведывая информацию и прикидывая ее ценность, причем зачастую так, что даже сам заказчик об этом ничего не подозревал. Подобные хитрости Скабиора не раз сослужили егерям хорошую службу. Все-таки в том, чтобы быть свободным наемником, были свои плюсы.

Несмотря на заверения мадам Лестрейндж, будто добыча обещала быть легкой, девчонка оказалась не так уж проста. Использовав элемент неожиданности и их готовность к переговорам, она атаковала их очередным заклинанием. Волшебные веревки вырвались из ее палочки и мощным толчком отбросили Сивого влево, мгновенно обвившись вокруг тела. Оборотень забрыкался, заревел и что есть мочи надавил на путы, пытаясь вырваться из их дьявольских силков. К счастью, заклинание быстро ослабло, и со второго раза ему это удалось. К тому времени уже стало понятно, что ведьма вовсе не пыталась окончательно с ними расправиться - не в нынешнем состоянии и не в одиночку против четверых. Она пыталась аппарировать. Пока остальные егеря сбрасывали с себя веревки и поднимались на ноги, Сивый с громогласным воем бросился за девушкой.
- Не уйдешь!!!
Он уже видел, как взметнулась вверх волшебная палочка, разрезая полотно январьской стужи. Отбросив в сторону усталость и лень, Сивый вложил в этот рывок всю скорость, на которую только был способен. Еще немного, еще какие-то доли секунд, и ей бы удалось. Но оборотень оказался быстрее. Не устояв на ногах от мощного удара, девушка упала лицом в снег, а Сивый вдавил ее в землю всеми своими двухсот пятьюдесятью фунтами. Стоя на одном колене и все еще удерживая головой вниз, Фенрир наступил на ее руку толстой подошвой ботинка и выбил волшебную палочку.

Разгоряченный и кишащий злобой, он тяжело дышал. Ледяной воздух обжигал горло, вздымаясь в легкие со снопом снежинок и вырываясь густыми клубами пара. Лицо раскраснелось, от мокрого снега и пота стекала по щеке кровь из затягивающейся буквально на глазах царапины. Сивый вытер ее рукавом, сплюнул на землю и перекинул добытую палочку Струпьяру. Саму же девушку он дернул за волосы и поднял за шиворот так, что босые ноги ее теперь беспомощно болтались в воздухе. Маленькая и тоненькая, настоящая тростинка, она почти ничего не весила. Фенрир впервые за весь день, наконец, достал свою палочку и ткнул ею жертве в лицо. Он знал мало заклинаний, которые могли бы пригодиться в подобной ситуации, но этого и не требовалось. Этот жест означал только одно: дернешься - сдохнешь. Как жаль, что за сломанный товар никто не заплатит.

[avatar]http://s6.uploads.ru/YjKha.png[/avatar]

Отредактировано Fenrir Greyback (03.11.2015 16:31:37)

+2

24

Он до последнего надеялся, что жертва не будет сопротивляться. Большинство из них сдавалось, не желая лишаться последних сил на бесполезную борьбу. Но эта девчонка была не из таких. Она сделала ложную паузу, из-за которой Струпьяр почти уже был уверен в их победе. Но нет. Слишком быстрое для уставшей девушки заклятие сорвалось с ее палочки и их с Сивым стянуло крепким канатом. Остальных егерей тоже.
- Маленькая сучка! - вырвалось из него, когда она припустила в сторону, стараясь уйти от них снова. Фенрир же не мешкался вовсе. И тут, понимая, что ему сейчас либо сломают ребра веревкой, либо он почувствует вкус собственных кишков во рту из-за давления, егерь набрал побольше воздуха и синхронно с напарником натянул канаты. На второй раз они благополучно лопнули, но и Струпьяр явно был подавлен. В прямом смысле. Болезненно поморщившись, он потер живот, уже не беспокоясь о беглянке - он слышал ее короткий крик и рев Сивого. Вальяжно отряхнув снег с рукавов и волос, он выпрямился и обернулся к пленной, которую обозленный оборотень держал над землей за шею. Неужели она такая легкая? Совсем изнурили бедняжку... Через секунду к нему полетела отобранная палочка. Вернув ровное дыхание, оборотень кинул на ее оголенные бедра недвусмысленный взгляд и довольно оскалился, оборачиваясь к остальным.
- Парни, могу вас поздравить. Сегодня нас ждет весьма интересная компания. Сивый, не удуши ее, черт бы тебя побрал, у тебя лапища с ее голову! Ты хочешь, чтобы твоя шкура у камина Лестрейндж пылилась? - взмахнув палочкой, Струпьяр связал девушку. Вторым взмахом он отлевитировал ее в горизонтальное положение и удовлетворенно усмехнулся.
- Отличная работа, господа. Можем возвращаться. Тони, будь добр, иди вперед и подготовь для нашей гостьи временный ночлег.
Подчиненные знали, что такая манера говора у Скабиор лишь тогда, когда он очень доволен предстоящим развитием событий. Зашагав в сторону лагеря, мужчина бросил на Сивого весьма теплый взгляд и промурлыкал что-то вроде "А тебе полагается хорошее спиртное..."

Вскоре вся веселая компания прибыла обратно в лагерь. Распустив остальных, за исключением Фенрира, егерь прошел в свою палатку, все так же "ведя" за собой тело девушки. Войдя в теплое помещение, мужчина расправил плечи и потоптался на месте. скидывая снег с сапог. Небрежно положив пленницу середину комнаты, Струпьяр прошел к рабочему столу и, даже не садясь за него, взял в руки перо, начиная писать короткое письмо о том, что жертва поймана и завтра будет доставлена в замок. Выпустил небольшого ястребка с красной лентой егерей на лапе в небо, оборотень вернулся и сразу прошел к своему серванту, вынимая оттуда заслуженную Сивым бутылку коллекционного румынского виски. Стекло было покрыто слоем пыли, что означало, что алкоголь ни разу не был испит из этой тары.
- Не выхлебывая все, окей? Чтобы завтра как огурец был, у нас визит к мадам Лестрейндж. На людей можем быть не похожи, но и на животных тоже, - вручив в огромную руку бутылку, Скабиор усмехнулся и повернул голову в сторону лежащей. - А у меня сегодня будет замечательный вечер. Меня не беспокоить. Можешь идти.
Развернувшись на каблуках сапог, егерь прошел к девушке и, захватив ее очередным левитационным, пошел вглубь палатки. Что скрывалось в темноте было лишь ему известно и его временным посетителям. Точнее, посетительницам...

Отредактировано Scabior Snatcher (16.08.2015 22:59:38)

+2

25

Свобода была уже практически на кончиках  пальцев, когда огромное тело Фернира сбило девочку, что и без того уже едва стояла прямо, с трясущихся от усталости и страха ног. "Если бы я была быстрее... Если бы я была лучше..." В тот момент, когда огромная нога вдавливала ее в землю до хруста позвоночника. Когда снег забивал рот и ноздри, не позчоляя дышать. Когда рука трепетно дергалась, едва готовясь преломиться,  Рейнсворт чувствовала лишь горькую обиду. Те люди, что говорили что она слишком юна и неопытна оказались правы. МакГонагалл или Люпин наверняка успели бы аппарировать. Они наверняка могли бы выдержать боль, от малейшего признака которой Эвелин чувствовала себя тряпкой, наполненной лишь мясом, кровью да слезами. "Вы были не правы, Джастис. Я не была для этого готова. Я никогда не стану одной из вас. Я опозорила вас и предала доверие, вложенное мне в руки." Это было констатацией факта. Она не чувствовала даже грусти. Она не хотела умирать, но отчего-то чувствовала готовность расстаться с жизнью. Она задыхалась, позволяя тьме заполучить свой разум. Хотелось бы уйти именно так - бессознательно, не зная даже, что ты больше никогда не очнешься. Как во сне.

Но ей не позволили. Рука вырвала палочку. Какая разница, чья это была рука? Огромные пальцы схватили волосы, которые уже почти наполовину состояли из грязи и спекшейся крови, а потом резко поднял за шиворот. А она снова готовилась умереть. Прямо здесь. Прямо сейчас, смотря на кровавый след, который она оставила на проятом песке рядом с огромными звериными следами. Девочка цеплялась за шиворот вымокшего платья, стараясь освободить его режущий край от глубокой выженной хлыстом раны на шее. Эта рана была ошейником, направленным на подчинение. Разрезаттые кисти были наручниками Беллатриссы, рана на щеке клеймом, а пробитое до кости бедро стало для Эвелин кандалами. Лестрейндж медленно и верно запирала девочку в тюрьму, заботливо помогая ей ставить решетки на окна и строить стену из серого кирпича, загораживающую свет дня. Она барахталась в руках Сивого, пытаясь задеть ногой его огромную лапищу, с силами исчезающими из нее быстрее кислорода из похолодевшей крови. Она уже и не знала, зачем это делает. Страх смерти, пришедший с той самой неожиданностью с какой Сивый сбил ее с ног, привел в оцепенение не тело, но разум.

- Мне нечего вам сообщить, - Рейнсворт уже не помнила, как оказалась связанной. Она понимала лишь одно - они здесь были не для того, чтобы убить ее на месте. Она будет жива. Но насколько же долго? - Я рассказала все, что знала, мне не доверяют важной информации. На меня не стоит тратить времени. - Наверное, с этого и стоило начинать. Тогда, когда Фарли притащила ее сюда как коробку с саженцами для сседки спристастиями к садоводству, ей нужно было сказать именно это. Она должна была пойти на контакт с Беллатриссой, вместо вызванного диким ужасом хамства. А сейчас она говорила это тем, что, скорее всего, просто исполняли приказы. Им не было дела до этой девочки, которую предстояло охранять до утра. Она была для них легким грузом. Такая маленькая. Такая глупая. Такая изломанная, как выброшенная на помойку игрушка. За ней никто не придет. И никто не заступится. Она никлму не нужна. "И я подвела единственных людей, что доверились мне." Она видела прикрытое верхушками деревьев Солнце, и думала лишь о том, что сожалеет о том, что не уделяла ему больше внимания. Она сожалела обо всем, чему не уделяла достаточного внимания. И растекающийся по организму стыд заменил даже страх за собственную жизнь.

Не думай, что ты будешь героем. Не думай, что выйдешь сухим из воды и одолеешь всех врагов. Перед пыткой знай, что ты сломаешься. Если она не сможет сбежать отсюда сегодня, то завтра она расскажет Беллатриссе все, что знает. Вот так.

Холод или беспомощность ли бились в ее теле было не ясно. Посиневшие ступни и кисти не чувствовали уже ничего, в то время как боль от рваных ран стала ее неизменным спутником. Знание того, что ее не убьют в ближайшие часы, давало призрачную надежду на то, что где-то под прилипшим и местами даже замержшим от сквозняка длинным красным платьем и корсажем гораздо более твоердым, чем ее характер, сейчас теплилась жизнь. Будто бы читая книгу, она с интересом смотрела за движениями двух ее захватликов. Она замечала слой пыли на бутыли, описала в голове форму истоптанных сапог и сравнила их хриплые голоса со всеми другими, которые она знала. Как будто бы она описывала особенности того самого локотруса из пятого курса Ухода за Магическ ими Существами. Но мир вновь стал реальным тогда, когда захлопнулась дверь.

Вздрогнув, насколько позволяло холодное оцепенение, она смотрела на Струпьяра холодными, упрямыми глазами. Она не знала, что могла сделать, но начала ерзать в своих путах настолько, насколько могла, чтобынайти хоть одно упущение в скурпулезно проделанной работе с каждым крепким узлом. "Ты никуда меня не доставишь. Потому что стоит тебе только отвернуться, как я вонжу нож тебе в спину. Моргни, и я вырву тебе глаз. Я никогда, слышишь? Никогда не вернусь туда." Без Сивого он казался совсем не стращным. Она задавила его однажды, неужели не успеет сделать что-нибудь и сейчас, украсть его палочку? Она каждую секунду следила за положеним своей, чувствуя, что задыхается от волнения и скоро оглохнет от грохота собственного испуганного сердца. Почему организм прямо противоречил ее словам? Но пока ее левитировали в закрытое помещение никто и не оьращал внимание на участившееся дыхание. Или же Скабиор уже привык? Эвелин об этом даже не подумала.
- Что вам от меня нужно? - Сухо спроила девушка, судорожно оглядывая помещение на поиск предметов, котоиыми она могла бы себя освободить от пут. Или же освободить Струпьяра от бремени жизни. "На этот раз я не подведу ваше доверие, мистер Фоули." Ей было незачем уже действовать ради себя. Рейнсворт разочаровалась в себе настолько, насколько могла. - Что же вы не разделите с напарником приз за успешно проделанную работу? Доверяете ему настолько, что готовы выдать на одного целую бутылку? - Она не знала, зачем говорит это. Почему-то Эви чувствовала, что ей нужны слова. Что ей нужен чей-то голос. Что она не может молча висеть в дюймах над холодным полом потому что молчание заставить ее полностью осознавать то, где она сейчсс аходится и что ее ждет. Сейчас она бежала, бежала в самый знакомый и привычный из всех миров. Тот самый, в котором можно поговорить ни о чем и не нужно слышать ничего кроме голоса собеседника. Тот самый, в которомона не чувствовала себя лишеной силы, гордости и даже контроля над собственным телом. В тот самый, где она была личностью, а не одной из сотен таких же девочек, которых допытали до смерти или безумия.

+2

26

WARNING! +18

А так же перехожу здесь на повествование от первого лица

Хладнокровие в груди оборотня и егеря: то, что приобретается с годами. Когда-то и у меня было сочувствие. Но его выжгли со временем, причем насильно. Живя в обществе животных, ты сам потихоньку становишься им, ибо не встать на тот же путь - вещь крайне сложная и доступная лишь натренированным людям, не детям...
Сейчас она на моей территории. И она боится. Я чувствую ужас, что исходит от нее, чувствую бешеное биение ее сердца... Ей больно, ей обидно и ей страшно. Все как и должно быть. Этот сценарий повторяется снова и снова, раз из разу, лишь периодически меняются акты последовательности.
- Что вам от меня нужно? Что же вы не разделите с напарником приз за успешно проделанную работу? Доверяете ему настолько, что готовы выдать на одного целую бутылку? - я даже не поворачиваю к ней головы. Однако путы сдавливают ее тело сильнее, перекрывая достаточный доступ к кислороду. Отодвигаю занавески и мы оказываемся в моем логове. Моей спальне. Здесь пахнет кровью и псиной. Шерстью и сырым мясом. Взмах палочкой и на стенах зажигаются свечи, погружая комнату в приятный полумрак. Сбрасываю левитацию и ее тело с глухим стуком падает на середину комнаты.
Смотря в ее взгляд загнанного животного, я не чувствую какого-либо сострадания. Есть лишь желание заставить эту детку кричать еще громче, рыдать и рваться. Я хочу, чтобы она умоляла меня отпустить ее. Конечно, мои методы иногда бывают чересчур жесткими и девочки просто мрут как мухи... И мало ко из них представляет, что их ждет: они дерзят, вместо того, чтобы быть послушными. Глупые и наивные надеются, что смогут выбраться отсюда... У меня нет совести. Нет чести и достоинства. Я беру то, что захочу. Так устроен мой мир. Я знаю, что мне никогда не встать рядом с аристократами. Но надо ли мне это? Хм, вряд ли.
В моих руках появляется ее палочка. Красное дерево. Сердцевина неизвестна. Но обладатели таких палочек хладнокровны даже тогда, когда настанет Армагеддон... Что-то не похоже. Изогнув бровь, перевожу на ее личико равнодушный взгляд и берусь за оба конца ее единственного шанса на спасение.
- Она тебе дорога, верно? - раздался едва слышимый хруст. Трещина, пошедшая по всей длине ее палочки словно музыка в моих ушах. - Вы, наверное, через многое прошли вместе... Симпатичная, кстати, мне нравится, - древко словно молило о пощаде своим звуком. Я лишь сделал небольшое усилие - и все. Из сломанной палочки вырвалось облачко волшебной пыльцы, словно душа покинула тело. Делаю наигранно удивленное лицо и выпускаю обломки из рук, которые с глухим стуком падают на пол.
- Упс. Глубочайшие извинения, я был неосторожен, - на лице появляется животный оскал. Я не спешу, я растягиваю момент... Можно считать меня эстетом, да. Это тельце передо мной... В крови, от которого пахнет мокрой кожей и страхом... Чувствую толпу мурашек, бегущих по спине и меня слегка дергает от предвкушения.
Почему у нее сразу не отобрали палочку? Лестрейндж обычно не дает шанса, но тут она сделала прокол. Девчонка должна быть доставлена живой... Терпеть не могу такие критерии... Ведь проще привести бездыханное тело.
Несколько неспешных шагов, надменный взгляд и мощный удар ногой в живот. И еще один, чуть выше, в солнечное сплетение. Пальцы быстро погружаются в ее волосы, спутанные от спекшейся крови и грязи. Резко дергаю на верх и тащу ее к ближайшей стене с металлическими кандалами. Этот вечер она запомнит на всю жизнь...

+2

27

Где живёт желание жить, перекатываясь мудрёными своими узорами замызганных страхом чувств? В груди ли, под барабанным грохотом горячего, вечно куда-то бегущего сердца? В горле, сухом и истощёном, где, натыкаясь на него, застревает огромный комок, мешающий дышать? В глазах, отражающих мир, который Эвелин уже больше не хотелось видеть? Где же оно, где? Она готова была искать его по всем закромам скомканной и истоптанной души, заглядывая в каждую щель. Как шершаво обжигал её спину пол, касаясь шеи грубыми руками, ударяясь в ноздри затхлой сыростью. Свобода была на губах, на кончиках истерзанных пальцев и в дыхании вырывающейся на свободу девочки, она была так близко, она шептала в ухо так заботливо, как мать, которой у Рейнсворт больше и не осталось. А Скабиор был так жесток, он был так резок. Железная хватка реальности, холодный рассчёт, забивающийся в ноздри словно снег.

Куда делать сила? Куда делась храбрость, с которой Рейнсворт вздёргивала свой подбородок в подземельях с Беллатрисой, когда готова была плюнуть ей в лицо? "Бороться. Бороться. Бороться." Постоять за себя? О да, отец всегда так говорил. Друзья говорили то же самое. А теперь в неё швыряли осколками палочки, когда-то принадлежавшей человеку, собственноручно отобравшему у неё все, что когда-то было важно, словно бы выдирая из груди лёгкие. Постоять за себя, почему это было так сложно? Это то, что ей говорили. Это то, чему ее учили. Это было то, что она сама себя учила делать. А как же ей, черт возьми, было постоять за себя, когда она больше уже и не знала, кто она такая? Стоило лишь только отвернуться, стоило лишь только задуматься, как другие люди ставили на себе клеймо, которое, словно пощёчину, больше было не стереть. Этой ночью Беллатриса и двое незнакомых мужчин решили, что она будет жертвой. Решили и смеялись, наполняя скрипом старых веток зимний лес. Наполняя тенями жизнь.

Все кончено. Стремительный удар обрушился на Эви стальным кулаком, сжимая изнутри. Надежда, выжженная дотла тяжелым сапогом, и уверенность, сорваная словно бы кожа, трепетались на полу ошметками жизни, которую мужчина вдавливал в землю тяжёлым сапогом. Без ярости, без сожаления, и даже не задумавшись, он хоронил всё, что у Рейнсворт ещё осталось. Застывшая между жалким существованием и отчаянием, она не могла даже двинуться с места. С трудом дышала, выталкивая воздух заострившимся рёбрами. Бездвижная от боли, падшая в своем унижении неспособности себе помочь, растоптанная страхом, вонзающаяся копьем в мягкую и податливую плоть. Она ничего не хотела, кроме прекращения боли. Ничего так не боялась так, как неизвестности, в которую её тащили за волосы.

- За что? - Экзистенциальная боль сковывала. Она делала голос таким скромным, таким тихим, таким болезненным. Почему так много людей вокруг не хотели причинять ей ничего, кроме боли и страданий? Почему настолько многим казалось, что это нормально, что это правильно? Она плакала. Рыдала, когда её вгоняли стальным ударом в новый мир. Мир, где смерть это лишь старый друг, терпеливо склонивший над твоими страданиями свое лицо со впалыми щеками и заострившимися чертами. Он раскрывался во всем своем щедром убранстве, бесконечном, как небо и звезды. Пугающим, как расправленные крылья дракона. Эвелин не хотела его больше видеть - она видела достаточно. Достаточно для того, чтобы молить о смерти. Лязг тяжёлого железа бил сильнее сапога, он бил сильнее раскалённого добела хлыста Беллатрикс. Он вбивал тело в крупную дрожь, срывая привычную работу мышц, как избиения срывали маску уверенности: теперь она не понимала, как могла продолжать идти дальше.

- Не надо, пожалуйста, не надо. - Цепляясь босыми ногами за ошмётки пола, впиваясь окровавленными руками в сжимающую её руку, она вырывалась всем телом. До сбившегося пульса, по вырывающегося рваными клочьями крика, она хваталась за ту малейшую надежду на то, что её старания ещё смогут от чего-то спасти. Рейнсворт не понимала больше ничего в смешавшихся в едином клубке иронии небес и земли, нещадной петлей сказки и зла, сжимающейся на горле, не позволяющй дышать. "За что? За что? За что? За что?" Он даже не ответил ей - он ничего не сказал. Он не сказал ей, что ему нужно, не потрудился сообщить, зачем он это делает. - Я ничего не знаю. Ничего. Правда. - Как же ей было стыдно, что она так и не могла найти сил подняться на ноги. Ах, если бы она только нашла в себе силы. Если бы она только могла подняться с колен, она бы впилась в эту руку зубами, она бы сделала так, чтобы этот человек никого не мог тронуть, ей бы не понадобилась для этого даже палочка. Но она ничего не могла сделать, кроме нелепых попыток вырваться, цепляясь пальцами за проплывающий с неизбежностью пол.

+2

28

Пребывая в блаженной уверенности в том, что на сегодня с делами покончено, Сивый с огромным удовольствием вернулся к лагерному костру, потряхивая бутылкой крепкого румынского пойла, и, растянувшись на поваленном стволе дерева, принялся сушить промокшие ноги. Егеря, что в это время грели остатки давно остывшей похлебки, косились на него с завистью, но просить поделиться никто не решался. И все же, увы, всей этой вечерней идиллии не суждено было продолжаться долго. Переносная печка, которая помимо своей прямой функции служила еще и средством связи, вдруг заискрилась и запыхтела, расплескивая из стоящего на ней чайника талую снежную воду. Спустя несколько долгих секунд в тлеющем пламени возникло до отвращения знакомое лицо. Полоумный взгляд, копна всклоченных волос и голос, похожий на скрежет ржавых тюремных цепей.

***

Сивый ворвался в палатку со стремительным порывом ветра и вихрем мелкой белой крупы - верными признаками лютующей снаружи метели, разгоряченный и злой, как сам дьявол. Беспокоить Струпьяра во время его так называемых “допросов” (а случались они не так уж редко), было вообще-то против его привычки, и картина, которая впервые предстала его взору, оказалась достойной кисти самого извращенного пожирателя из свиты Лорда.
Находясь в неприличной близости от лица жертвы, закованной в железо, егерь держал ее за волосы, полосуя тупым ножом кожу на шее и груди под изорванными в лоскуты одеждами, а в штанах его все крепко стояло - и даже не потому, что неожиданное появление Сивого совпало с отвратительной прелюдией к постельной сцене - нет, дело было вовсе не в этом, а в том, что именно такое, чисто физическое удовольствие егерю доставляли его пытки. Эта маниакальная черта, роднящая его с особо фанатичными последователями темной стороны, в том числе и с Беллой, на которую в этот момент был направлен гнев Фенрира, всегда внушала ему недоверие к своему протеже. Несмотря на прочные узы, связывающие их, Струпьяр никогда не был достойным представителем своего рода. Он был диким, безумным шакалом, демонстрирующим собственную власть над беззащитными лишь для того, чтобы хоть как-то компенсировать собственную ущербность внутри стаи. И хотя большую часть времени Сивый закрывал на это глаза, ставя его щенячью преданность превыше глупых наклонностей, на сей раз необузданное пламя ярости вырывалось наружу и облизало соратника своими жгучими языками.
- Лестрейндж здесь! - заорал Фенрир.
Быстрыми, бескомпромиссно властными шагами он пересек спальню и, отпихнув ее хозяина в сторону, с легкостью разорвал кандалы, так, как будто те были игрушечными, а после крепко схватил Эвелин за руку и поволок девушку прочь.
- Стоило подумать о том, чтобы делать свои грязные дела до того, как слать письмо ведьме! - рявкнул оборотень за мгновение до того, как исчезнуть в проходе, оставив недоумевающего егеря сидеть со своими игрушками в полном одиночестве.

Он, конечно, будет очень недоволен, и пару раз, вероятно, они даже врежут друг другу по морде, но подобные ситуации были для них в порядке вещей и не имели большого значения. Струпьяр, быть может, и выбился в предводители егерей, но Сивый все еще оставался его вожаком, а это означало, что любое его слово по-прежнему было сродни непреложному закону. Иллюзия контроля, которую Струпьяр создавал вокруг себя, была хрупкой еще и оттого, что в первую очередь создавалась самим Фенриром: подсознательное нежелание участвовать в политических играх Лорда находило отклик в некой пассивности, по-механически бездумном выполнении приказов и, как следствие, тяге к перекладыванию ответственности за принятие решений в любых делах, касающихся взаимодействий с Пожирателями. Каждое новое утро, выходя на очередное задание, Сивый думал лишь о золоте, о выпивке, о влажном сумраке грязного паба и о предстоящей ночлежке. Засыпая, он грезил о непобедимой армии, а просыпаясь строил в голове все новые и новые планы о том, как ее породить. Словом, мысли его были заняты чем угодно, но только не жертвами режима.

Вот и сейчас сама Эвелин несла какой-то утерянный, второстепенный смысл. Он даже почти не смотрел на нее, оставаясь совершенно безучастным к судьбе этого трепетного существа, а только уводил все дальше и дальше вглубь леса.
“Тупые животные?” - такие мысли крутились сейчас в его голове, “Я покажу тебе, кто из нас тупое животное, мерзкая ты стерва...”.
Рейнсворт спотыкалась и падала, но Сивый упрямо тащил ее за собой. Иной раз сила этих рывков приводила к тому, что девушка в буквальном смысле пролетала над землей целые метры. Маленькая птичка была теперь в его руках. И никто - ни Струпьяр, ни Беллатриса, ни кто-либо еще - больше не смел ему указывать, что делать.

Они отошли уже, наверное, на добрый километр вглубь морозной чащи, когда Сивый неожиданно остановился.

Отредактировано Fenrir Greyback (09.05.2016 02:01:51)

0

29

Перед лицом боли нет героев.

Интересная вещь - боль. Ощущая её ты думаешь лишь о том, как бы убежать от неё как можно дальше - как бы закопаться под землю, забиться в самый дальний угол, туда, куда не доберутся до нежной кожи заржавелые зубчатые лезвия. Где не надорвётся от бесполезного крика хрипящая глотка. Где в мире есть ещё хоть что-то, кроме боли, жалости к себе и желания вырваться из сковывающих кандалов. Что угодно, где угодно, как угодно. Она готова была на всё, чтобы это прекратилось. Изорванная в клочья собственных чувств - поражённая тем, что человеческое тело может чувствовать так много и не умереть. Утопающая в осознании того, что ей ещё придётся пережить. Струпьяру было плевать, что знала маленькая девочка, у которой ещё хватало сил биться в конвульсиях и плакать. И не было никакой волшебной ниточки, за которую можно было бы дёрнуть, чтобы это прекратилось. Потому что, и она видела это в его глазах, ощущала в его грубых прикосновениях властолюбивых рук, ему просто нравилось причинять боль. И он хотел, чтобы она рыдала, чтобы молила, и чувствовала себя беспомощной.

А она, дурочка,только и могла что подчиняться его воле. Только и могла что делать то, что он от неё хотел, потому что, в общем-то, больше она ничего и не умела. Танцуй, дурочка, когда больше ничего не остаётся. Танцуй, гремя ржавыми кандалами, сжимающими исполосованные руки, выворачивающими дрожащие плечи. Тошнотворное дыхание не достигала ноздрей - в них не проникало больше ничего, кроме запаха собственной крови. Почему она ещё была в сознании? Почему не могла просто упасть в темноту - и не важно, что будет дальше. Лишь бы не чувствовать того, как алыми лентами лезвие вспарывает её кожу, лишь бы не ощущать больше прикосновения рук на собственном теле и не слышать собственного крика, наполняющего иссыхающими слезами рот. И ей было плевать, что будет дальше. Плевать, что произойдёт с остальными. Она бы подписала сотню непреложных обетов, пусть даже сжигать бесчисленные селения магглов. Потому что не знала она - и ей никто не поспешил доложить - что порой за борьбу стоит платить вот такую вот цену.

И никаким словам, пожалуй, этого было не передать. Слова умели давать вещам форму, значение, и даже вдыхать в них новую жизнь. Они могли обрекать в форму переживания целых народов, тонко обводить трафарет человеческой мысли. И только для боли, для боли слова были совершенно бесполезны.

И другой человек ворвался в палатку. Эвелин едва заметила его, роняя голову на бугрящуюся рваными ранами грудь от бессилия. Люди, способные на невероятные, прекрасные вещи, не оставляли на ней ничего, кроме шрамов. Вскоре и на её теле, казалось бы, не останется ни одного участка кожи, не окрашенного в мраморно-белый. Скоро она не сможет различить ни единой души, кроме чёрной, как пианино. Её передавали из руки в руку - да вот только разницы Рейнсворт уже не видела. Что толку, чья это рука? Та, что не позволила ей бежать и перекрыла дыхание, схватив за шиворот. Та, что прожгла ей кожу на горле раскалённым хлыстом. Или же та, что рисовала на ней узоры как пером по бумаге. А может быть, чья-то совершенно новая рука, что тоже причинит ей боль? Что снова заставит её забыть о том, что когда-то она могла улыбаться, что когда-то в её жизни было больше, чем просто страх, и что были ещё люди, которые не были чудовищами. Она не смотрела в глаза человеку, на которого упало её потяжелевшее в разы тело. Она даже не хотела больше жить.

Холодный ветер ворвался в горло. Босые, дрожащие от слабости и боли, ноги, утопали в обжигающем холодом снегу. Один лишь слабый, странный голос, повелевающий подчиняться, всё ещё шептал в подсознании. Такой слабый и хрупкий - словно бы огонёк спички против зимнего шторма, он пытался перекричать безумие под коркой мозга. Иди пока можешь идти. Она больше не могла, но её никто не спрашивал. Сильная рука тянула куда-то вперёд, она готова была вырвать плечо, оторвав безвольную конечность, в целенаправленном рывке. И снова по кругу, и снова от человека к человеку. К чему эта смена локации? К чему этот новый мучитель? С ней уже провела вечер садистка. Провёл и насильник. А кто же был он? Чего он хотел? Гнев, открывающий залитые кровью глаза, поднял свою массивную голову, реагируя на несколько минут отсутствия новой, агонизирующей боли. Гнев, готовящий её к единственному, чего Эви ещё желала - к манящей, прекрасной, пахнущей терпкими финиками смерти. Единственного места, куда она ещё могла убежать.

- Скажи мне, я похожа на волшебную палочку? - Прохрипела она, безвольно рухнув в снег, словно бы на мягкую перину. Она не знала, почему они остановились, и, в общем-то, ей было совершенно наплевать. Эвелин обнимала собственные плечи, окрашивая снег в красный от смывающейся со свежих ран крови. Жар разворошённых ран сталкивался с холодом снега, и Эви больше даже не дрожала, поднимая лицо. - Похожа ли на стакан на полке? - Фенрир был таким высоким, что закрывал собою небо. Рейнсворт была такой маленькой, что не понимала, как нависший на плечи вес ещё не раздавил её, словно жужжащего комара. И она ненавидела всех, кто заставил её это почувствовать. Ненавидела каждого, кто позволил себе посчитать, что он чем-то был лучше её, что они имеют право распоряжаться чужими жизнями, чужим персональным адом, как им было нужно.

- Я человек, - её подбородок дрожал, словно бы предчувствуя всю ту боль, что на неё ещё не обрушилась. Иссохшая, в прилипающей клочьями исполосованной одежде, сжимающаяся в комок, словно бы надеясь на то, что её засыпет снегом, она была готова принять всё, что ей головы были предложить. И потому сейчас, именно сейчас, она чувствовала, что ей было плевать, слушают её или нет. Долго, слишком уж долго длились эти сутки. И пора им прекратиться. - Не вещь, которую можно сломать. Не предмет, который можно просто пустить по рукам. И даже не чужая рукопись, которую можно исписать своими чернилами. - Она вскинула голову ещё выше, обнажая изуродованную ожогами шею. "Ну же, чего же ты ждёшь? Прошу тебя, пожалуйста, быстрее..." - И я больше даже не собираюсь ими быть... - Именно в этот самый момент, смотря в небо, роняющее слезами хлопья снега на лицо, она чувствовала время, смотряшее ей вслед. Оно разочарованно покачивало головой в память девочке, которая больше не находила в себе сил жить вопреки.

+2

30

Он сделал глубокий вдох, и оборванные ветром снежинки залетели в нос, тая и растекаясь горячей влагой по жесткой щетине. Сивый глядел наверх, на густо затянутое снежными тучами январское небо. Все так, как он и думал - учуять расположение лагеря из этой точки уже не удавалось.

К удивлению Фенрира, девушка отчего-то обратилась к нему, и тот озадаченно повернул голову - так, словно видел ее впервые. Только сейчас он вдруг заметил, насколько истерзана была ее плоть, багровеющая на фоне глубоких сугробов, сочившаяся ранами, покрытая синяками, ушибами и кровоподтеками, кое-где уже довольно старыми и явно оставленными кем-то не из стаи. Волосы мокрым птичьим крылом облепили лицо, шею и плечи, и талая вода с них стекала на то, что осталось от ее одежды.
Сивый не нашелся, что ответить. Прямо сейчас она выглядела как кусок дерьма, не больше не меньше. Может, она и человек, ну а он - нет. Подумаешь, великое дело. Будь она какой зверюшкой, так может все вышло бы проще, и Сивый просто добил бы ее из милости, чтоб не мучилась. И все же отчего-то он непроизвольно потянулся к шее и потер старый длинный шрам, оставленный кем-то давным-давно, который, наверное, уже никогда не пройдет и даже не поблекнет. Ему ли не знать, каково это - пережить все мыслимые человеческим родом пытки.
- Дело твое, - хмуро ответил Фенрир, и плечи его чуть опустились.
Какое-то время они провели в молчании. Почти не двигаясь, двое застыли посреди зимней лесной поляны, а вокруг медленно кружился снег. Впервые за целые сутки метель постепенно начала ослабевать, словно задержав дыхание в предчувствии одного судьбоносного решения.

Наконец, Фенрир стряхнул с себя это странное оцепенение и развернулся, чтобы уйти, но в последний момент все же замешкал. Эвелин по-прежнему сидела в снегу, раздетая, синеющая от холода и, кажется, неспособная больше ни на что, кроме как лечь и заснуть вечным сном среди всего этого белоснежного царства. Какой прекрасный цвет выбрала природа для своих траурных облачений! Говорят, что смерть от холода бывает даже приятна: ты просто засыпаешь, погружаясь в уютную мглу собственных видений, и ничто во внешнем мире больше не имеет значения. Нет, так дело не пойдет. Беллы, конечно, здесь не было, по крайней мере пока. Но если эта девчушка не соберется с силами для последнего рывка, то либо подохнет еще до того, как сможет убраться на достаточное расстояние от лагеря, либо Лестрейндж все-таки найдет ее, когда явится (а явится она непременно), по яркому следу ее крови, замести который не под силу утихающей вьюге.

Опустившись на одно колено, оборотень как следует тряхнул девушку за плечо, приводя в чувство. А затем несколько раздраженно снял с плеч шкуру и кинул ей в ноги.
- Туда, - сказал он, указывая рукой в даль. - Три мили на запад. “Очаг и свеча” прямо за шатким мостом через ручей.
На этом все. В глаза девушки Сивый так и не взглянул, напротив, даже отвернувшись, когда та подняла на него свои мокрые ресницы. Не собирался он с ней нянчиться. Если память ему не изменяла, в дальнем углу “Очага и свечи” всегда можно было найти заплесневелый каминный портал, и хотя за горсть пороха там по обыкновению брали сикль, где она его достанет - уже не его дело. Хозяин таверны - тот еще скупердяй, даром что ирландец. Может, стоило ей сказать, чтобы спросила Эла - тот, быть может, и пропустил бы бесплатно, а может, и нет - это ж сколько мороки его разводить, когда камином пользуются в лучшем случае раз в месяц. Но когда Сивый думал обо всем этом, все равно было уже слишком поздно. Он отошел на добрую сотню футов прочь от своей Белоснежки.

Так их пути разошлись. Фенрир зашагал обратно в лагерь, кутая в плащ непривычно непокрытые плечи и ни разу не обернувшись. Подробности произошедшего, разумеется, вскоре непременно всплывут наружу. Но уже тогда Фенрир знал, что своеволие пройдет для него без последствий. Стая встретит его немым вопросом, застывшим на десятке лиц, но не нашедшим ответа, а за этим последует столь же безмолвное принятие ситуации как неизбежность. Кто-то пожмет плечами, кто-то скорчит гримасу, но затем все просто вернутся к своему костру, к своей похлебке и к своей работе, потому что вообще-то всем наплевать. Что же касается Пожирателей, то те, кажется, в последнее время так привыкли иметь Фенрира Сивого под своим боком в качестве верной устрашающей силы, что позабыли, кому он на самом деле служит. И пришло время им об этом напомнить. Да, они могли купить его тело, его силу и его армию. Но шесть сотен галлеонов не купят его гордости.

Отредактировано Fenrir Greyback (26.05.2016 23:37:51)

0


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Завершённые эпизоды » this world is unforgiving


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC