Hogwarts: Ultima Ratio

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Завершённые эпизоды » Nightmare


Nightmare

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Как выразился Дидье во время одного из бесконечных полночных разговоров, во сне наши желания встречаются с нашими страхами. «А когда твое желание и твой страх – одно и то же, – сказал он, – это называется кошмаром»
(c) "Шантарам"

http://s6.uploads.ru/ngajE.jpg

- дата: 14 марта 1981 года
- место: Национальный Университет Франции, спальня студентов/сон Антареса Гриндевальда
- участники: Антарес Гриндевальд, Селестен Малфуа де Фантен
- краткое описание: Вот уже несколько лет кошмары - неотъемлемые ночные спутники Гриндевальда. Сможет ли такой искусный легилимент, как Селестен, избавить от них Антареса? И не слишком ли рискует последний, позволив изворотливому французу проникнуть в свой сон?
- примечания:

+2

2

...И сон болезненно навязчив,
И тяжек бред (с)

      Гриндевальд заложил руки за голову и закрыл глаза. Было сложно заснуть в присутствии другого человека, пусть даже Селестена, о котором он грезил наяву. Как оказалось, де Фантен предвидел такое развитие событий, поэтому прихватил с собой флакон усыпляющего зелья. Нехотя Антарес выпил снадобье, зная, что от медикаментов его сны становятся только хуже. В этом он убеждался не раз – школьный колдомедик пичкал его разнообразными лекарствами, от которых кошмары, вместо того, чтобы исчезнуть, становились всё более сложными и страшными.
      Аромат лаванды действовал успокаивающе, мышцы расслабились, будто душа, как любят писать романтики, вылетела из тела. Но её тянул груз совершенных при жизни грехов, и она была вынуждена остаться в плену ужасающих видений, по сравнению с которыми мельницы Дон Кихота показались бы бумажными вертушками. Неуловимые фантомы не в первый раз искали свой путь к сознанию, и, найдя нужную щель, просочились в самый центр – туда, где они могли причинить наибольший вред.
      Вместо желанного отдыха тело сковала стужа: мороз, от которого Терри страдал в бытность подмастерьем, словно стал живым и срывал кожу острыми, как иглы зубами. Антарес попытался согреться, как советовал Тонда – попрыгать на месте, растереть онемевшие плечи ладонями, - но лед проломился под ногами и он тут же ушёл под воду – зелёную, сквозь толщу которой не просачивался свет. В горло ринулась грязная жидкость, отравляя изнутри так же, как холод истерзал его снаружи. Гриндевальд колотил ногами и руками, желая выбраться на поверхность, но они запутались в сетке.
      «В ловушке, - подумал он в панике, - в том самом ручье, где находили утопленниц». Антареса ничуть не смущал тот факт, что Мастер давно уже мёртв, что проклятая Мельница давным-давно разрушена, да и сам он находится за много миль от Козельбруха. Сейчас всё, что происходило с ним, было вполне объяснимо, вернее, мозг не требовал доказательств, принимая на веру любые невероятные события.

+2

3

Наивысочайших успехов в вопросе о том, как сделать хорошую мину при плохой игре, добиваются не те, кто талантливей лицемерит. Не те, кто отчаянно стыдится проигрышей и ошибок. Не те, кто умён, расчётлив и холоден, как логически выверенный механизм. Ведь всё дело не в том, какими способами расправляться с проблемой, а в том, под каким углом на неё смотреть.
Игра Селестена никогда не была плохой, не обманывала его ожиданий, не подкладывала змей в постель и свиней под нос, она всегда шла так, как было задумано - потому что ничего задумано не было. Трудно проиграть в игре, не имеющей правил, так что он всегда оставался в выигрыше.
Импровизация - наилегчайший выход из любой сложной ситуации. И самый короткий путь к любой цели.
Селестен неплохо знал теорию - его интерес к сновидениям едва ли уступал интересу к сказкам и легендам, - и уже четыре года он носил в кармане ключ от ворот, запирающих хрупкий мост между двумя этими волшебными странами - человеческое сознание. Ключ день ото дня обретал всё больший зловещий вес и всё затейливее становилась его бородка. Кто знает, к каким ещё замкам он теперь подходил - пробуй, ищи, экспериментируй...
С практикой всё обстояло не так радужно: ни разу до сих пор Селестен не входил в чужой сон. Знаний о том, как это сделать, недостаточно. Нужен был тот, кто впустил бы его в свой мир добровольно, ибо насилие в таких тонких вещах для неопытного чревато неведомыми проблемами, каким бы талантливым неопытный ни был. Нужен был хозяин, согласный открыть дверь гостю.
Желанному гостю.
И главное: у самого гостя тоже должен был возникнуть интерес, настоящий, щекочущий, выше скучно-пошлого "попрактиковаться".
Когда Антарес Гриндевальд обмолвился о своих сновидениях, о кошмарах - о, восхитительное, манящее слово, - Селестен не мог не зацепиться за эту краткую обмолвку, вначале запечатлев в памяти вспышку искорки возможности, а затем вновь и вновь возвращаясь к теме - ненароком, случайно, целенаправленно и методично, уже уверенный в том, что его впустят. И ещё больше уверенный в своём интересе.
И более всего уверенный в успехе.
При мысли о том, какие дивные страхи могут гнездиться в голове Антареса с его будоражащим воображение даром, его прошлым, его взглядом, полным таинственных теней, о том, какая кромешная жуть могла поселиться в стране его снов, у Селестена голова кружилась и вздрагивали кончики холодеющих в предвкушении пальцев. Может быть, именно этот горячий, отчётливый интерес убедил Антареса в том, что француз знает, что делает, настолько, что он даже не спросил, ходил ли тот прежде по снам, сталкивался ли с кошмарами и удавалось ли ему совладать с ними.
Может быть.
А может быть, был настолько ослеплён своим острым, терпким, пугающе-искренним чувством, в которое так сложно, так сладко было поверить, что Селестен до сих пор не поверил до конца, при всякой встрече настойчиво выхватывая его из сонма движений сознания и души, переплетающихся с тенями в хрустально-синих глазах Антареса, разглядывая, ощупывая, пробуя на вкус и тем самым лишь делая его прочнее и неотвратимее.
Он едва преодолел соблазн ухватиться за это чувство и сейчас, - закрывшись, окружив себя непроницаемым коконом созерцательного спокойствия, в котором сидел, скрестив ноги и не закрывая уже ничего не видящих глаз.
Тот, кто погружается в сон, почти никогда не осознаёт того мгновения, когда реальность оконательно уступает место видению. Оказалось, что с визитом в чужое подсознание дела обстоят не лучше. В первое мгновение Селестен даже испугался, вообразив, будто потерял нить путающихся мыслей Антареса и, поддавшись лавандовому мороку своего кокона отрешения, сам отключился и видит теперь свои собственные сны.
Но уже на конце вдоха он понял, что ключ был вставлен в нужный замок, и открыл его бесшумно, без щелчка. Теперь его пальцы осторожно ощупывали грубые шершавые верёвки, сплетённые в сеть, яростно дёргающиеся, натягивающиеся нервными струнами. Вокруг плавно сгущалась зернистая подводная зелень, мутная, в патине грязных водорослей и взметувшегося со дна ила. Осознание холода, вымораживающего до костей, оставалось осознанием, удерживаемое на границе как лишнее чувство.
Пальцы наконец нащупали узел, кольнувший стальной иглой в самые мысли. Селестен потянул сеть на себя, вглядываясь в затейливое переплетение. Мог ли он заставить узел развязаться так просто, как, бывало, делал это в собственных снах?
Нет.
Но он мог развязать его своими руками.
Да.
Верёвки расползлись в стороны трепещущими в агонии водяными змеями, и он, наконец, смог увидеть лицо Антареса, искажённое мукой ужаса. Протянув руку, Селестен коснулся его плеча и, встретив взгляд широко распахнувшихся глаз, бутылочно-зелёных в глохнущем свете гнилой воды, приложил палец к губам. Разговаривать здесь было нельзя - слишком сильно связал рождающее этот подводный мир воображение страх захлебнуться, - и Селестен взглядом указал наверх - где по исчерченному сросшимися трещинами льду двигалась чья-то зловещая тень.
Сейчас ему страстно хотелось - нет, не уничтожить раз и навсегда то, что притаилось там, - увидеть его.

+2

4

Can you chase your demon?
Or will it take your freedom? (c)

       Сдаваться было не в правилах Гриндевальда. До тех пор, пока в мускулах оставались силы, он сопротивлялся, верный вбитому в подкорку спартанскому принципу сражаться до последней капли крови. Поэтому Терри убирал подальше бьющиеся предметы с тумбочки - мечась в кошмаре, он и в реальности устраивал кавардак, частенько зарабатывая себе синяки от ударов об изголовье кровати. Спокойных снов, где не требовалось убегать или драться, у Гриндевальда не бывало. Даже самые безмятежные видения оборачивались ужасами, как оказывается сладкая капля плотоядного растения гибелью для попавшей в ловушку мухи.
       Увидев Селестена, Терри не обрадовался. Он не помнил о договоре между ними, равно, как и не понимал, что все испытания этого мира – мираж. Словно природный организм, подверженный уродливым трансформациям из-за невидимого излучения, рассудок Антареса, не способный переварить напряжение, продуцировал отходы, превращая отдых своего хозяина в свалку извращенных истязаний. И если в этом театре, где Гриндевальд был только марионеткой, появлялся де Фантен, физические угрозы отступали на задний план.
       Нужно было готовиться к тому, что все его убеждения будут подвергнуты испытанию на прочность. Верх станет низом, а законы мироздания будут меняться по мановению пальцев сказочника, который пишет истории лишь с грустным концом. Можно было забыть о том, что огонь обжигает, дважды два равняется четыре, а волчок падает, побежденный силой трения. Единые красивые схемы рушились и утрачивали своё значение. Гриндевальд пошатнулся бы, потеряв почву под ногами, если бы уже не плавал в трясине без единой точки опоры.
       Нет, Селестен вовсе не был спасителем, он заманивал в топь, как болотный огонёк, приводящий заплутавшего путника к ведьме. Он смеялся над Антаресом, не способным адаптироваться к новым условиям, всепроникающим смехом - холодным, будто заиндевевшее стекло, в котором расплываются очертания предметов за ним. Высокомерное снисхождение чередовалось многократно с циничной жестокостью. Он дразнил иллюзией освобождения, запечатывая дверь к выходу, когда пальцы Терри касались ручки; выключая свет, когда тот расшифровал все буквы спасительной надписи, кроме одной; сбрасывая его в пропасть, когда юноша почти добрался до края. Эта несбыточность избавления была сопутствующей особенностью появления Селестена. Терри не мог очнуться, просыпаясь по несколько раз в следующем сне до тех пор, пока не оказывался полностью опустошён, даже если его будили насильно.
       Отчётливо осознавая, что Селестен является его палачом, Антарес не мог избавиться от удушающего влечения к де Фантену. Это чувство дурманило и мешало принимать верные решения.  Иногда Гриндевальд просто не мог сопротивляться самоубийственным приказам лишь из-за желания доставить удовольствие возлюбленному инквизитору. Эта любовь была тем самым поводком, который Антарес вручал Селестену сам, давая власть над воображаемой вселенной. Пеньковые путы ослабли, но те, что стискивали сердце, затянулись ещё больше.
       - Не надо, - одними губами прошептал юноша. Он сам не знал, чего просит больше. С одной стороны Антаресу хотелось, чтобы это проклятое лицо, вызывавшее в нем преступную страсть, исчезло с его глаз. Оно будило в душе тёмные предчувствия, обещая боль вперемешку с наслаждением.  С другой, наяву Гриндевальд мучился невозможностью прикоснуться к Селестену, исправно играя роль приятеля, а здесь его не останавливали принятые в обществе условности и нормы поведения, и Гриндевальд легко поддавался искушению.
       Он сжал руку француза на своём плече, не отпуская, с безумной надеждой глядя прямо в глаза, но Призрак отвёл взгляд, поднимая его к поверхности льда, затянувшего озеро. Она была похожа на старое выцветшее зеркало, потускневшее от времени, обезображенное чёрными полосами и точками облезшей амальгамы. Несмотря на неприглядный вид, сейчас это была единственная преграда от неизвестного существа, что издавало отвратительный скрип и скрежет, всё ближе подкрадываясь к своим жертвам. Стать обедом для монстра не улыбалось, но замерзнуть насмерть и утонуть было постыдно для прирожденного воина. Гриндевальд рванулся вверх, выискивая полынью, в которую провалился, когда толстый слой льда над ним прорубила громадная клешня, цепляя его, как вилка – мелкую рыбешку, поднимая Терри за шиворот на высоту человеческого роста.
       Если бы Гриндевальд мог издать хоть звук, он бы назвал страшилище прародителем боггартов. Его облик был настолько чудовищным, будто над созданием этой химеры потрудились все ониры* без исключения. Ньют Скамандер затруднился бы отнести её к определенному классу. Нескладное тело, переливающееся багровыми и золотыми пятнами, как шкура нунду, передвигалось на конечностях, напоминавших магглу гусеницы танка, и приводящих волшебника в благоговейный трепет. «Руки» заканчивались где зазубренными когтями, где перепонками клабберта, где сегментированными лапками насекомых, ассоциируясь с многорукой богиней Кали, вооруженной разнообразными орудиями убийства – Гриндевальд как раз изучал на этой неделе индийские заклятья.  Участки густой шерсти, издававшие запах горелой канифоли, чередовались островками чешуи и перьев. Вместо крыльев плечи полуантропоморфной твари обнимал смеркут. Тонкие усики ощупывали свою добычу, не оставаясь в неподвижности ни на секунду. И наконец, шею поразительной дряни увенчивала человеческая голова, как две капли воды похожая на Фомальгаута. Подтверждая сходство с братом, сейчас находящемся в Азкабане, одна из дланей сжимала цепь.   
       Избыточность психопатического зверя навела на мысли о книгах, которые Терри нашел в детстве на чердаке дома в Пенсильвании: этот хлам остался от хозяев-магглов и мальчик решил покопаться в нём, прежде, чем отец выбросит барахло на свалку. Познакомившись с Ньярлатотепом, Ктулху и Йог-Сототом, он решил, что Говард Лавкрафт лишь притворялся магглом, а на самом деле был могущественным колдуном, описавшим в книгах свои реальные похождения.
       Там же Гриндевальд прочёл о зловещей Стране Снов, улицы которой усеяны костями неопытных путешественников. И сейчас Антарес отдал бы всё на свете, лишь бы убедиться, что шизофреническое животное - лишь порождение его фантазии. Только вот они условились, что де Фантен не будет разубеждать Гриндевальда в том, что всё это – явь, чтобы неожиданное открытие не свело спящего с ума.

       *Ониры (др.-греч. Ὄνειρος «сон») – в греческой мифологии боги вещих и лживых сновидений, дети Эреба, олицетворения вечного мрака, и Никты, персонификации ночной темноты.

Отредактировано Antares Grindelwald (29.04.2014 16:23:05)

+2

5

Из головы Селестена на несколько долгих, ядовитых мгновений вылетело всё: и понимание того, что это кошмар, причудливая нереальность, плод чужого воображения; и осознание присутствия Антареса; и даже чувство своей собственной личности, контролирующей зябнущее в мутной зелёной льдистой воде тело. Немыслимая тварь, возвышающаяся над ледяной пустыней, заслонила небо и заслонила мир.
Бездумно водя руками под густой от холода водой, Фантен смотрел на страшилище и не моргал, точно доля секунды, которая понадобится ему, чтобы моргнуть, станет фатальной - и самая суть его исчезнет в бездонном чреве адского монстра.
Наконец он стряхнул оцепенение мыслей, широко раскрыл рот, заглатывая воздух - гнилостный, хрустко-ледяной, колючими шипами царапающий горло и застревающий в нём, не достигнув лёгких. Трудно было поверить, что хтоническое чудище было рождено сознанием одного человека. Однако лицо, злобно ощерившееся в вышине, явно принадлежало реально существующей личности. Личности крайне неприятной.
Монстр держал Антареса за шиворот гигантской клешнёй, изуродованной зеленоватыми зазубринами, под которыми скопилась грязь и гниль. Обычно производящая впечатление уверенного достоинства фигура его выглядела жалко и беспомощно на фоне нагромождения отвратительных конечностей, шевелящихся без видимой системы. Ещё раз поглядев в лицо чудовища, Фантен содрогнулся от омерзения и с трудом подавил желание взять происходящее в свои руки и расправиться с гадким существом, одним своим видом оскорбляющим всё прекрасное, что есть в мире и может возникнуть во сне.
Вцепившись руками в скользкие края полыньи, Фантен подтянулся и выбрался на лёд. Поднявшись на ноги, он огляделся, машинально отряхивая израненые ледяным крошевом ладони. Следует внимательнее следить за собственными ощущениями.
Превратить чудовище в нечто... хотя бы не настолько безнадёжно омерзительное он не мог: не имел права, связанный договорённостью с хозяином сна. Да и не был уверен, что в принципе способен на это. По крайней мере в свой первый визит в чужие грёзы.
Но в его руках по-прежнему было превосходство осознания нереальности происходящего, символичности, подчинённости, многозначности образов, перетекающих один в другой, как и полагается в снах.
Удовлетворённо кивнув самому себе, всё ещё потирая ладони и ощущая, как между ними рождается холод, Фантен наблюдал, как из разверстой раны во льду вырастают ледяные щупальца, кристаллизуясь в тусклом свете мёртвой страны. Они сковали отвратительные лапы монстра раньше, чем тот успел что-то сообразить. Судя по всему, кстати, голова его, пусть и выглядела, как человеческая, работала медленно и мыслила узко. Сосредоточив внимание на Антаресе - центре этого мира, - уродец упустил из виду и гостя, нахально принявшегося хозяйничать в чужом кошмаре, и плоды его трудов - ледяной плен, оковы, путы, серебряную клетку, в которую он был уже заключён больше, чем наполовину.
Нарастая на грязной поверхности панциря, ледяные кристаллы складывались в причудливые изгибы, обращая уродливое нагромождение гадких конечностей в прихотливый узор стеблей и цветов, - они, ледяные, были мертвы и бессмысленны, но всё же красивы.
И не опасны.
Обездвижив клешню, по-прежнему держащую Антареса, лёд сложился винтовой лестницей, ведущей вниз, на поверхность бесконечного озера. Запрокинув голову, Фантен смотрел на хозяина сновидения, прозрачно улыбаясь дивному чувству, прежде неведомому: создавая в чужих владениях собственные чудеса, он соприкасался с ними слишком тесно и теперь сам ощущал себя ледяной скульптурой, по прихоти окутанного сном сознания обретшей разум и жизнь. Подняв руку, он поглядел сквозь собственную ладонь на просвечивающее небо, в котором не было солнца.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (19.05.2014 11:42:12)

+2

6

Шею сдавило  гильотиной клешни, воздуха, оставшегося в легких,  катастрофически не хватало. Гриндевальд выбрался на поверхность озера, но все равно должен был погибнуть от удушья. Впрочем, он и не помнил о том, что пять минут назад боролся с водной стихией. Во сне сознание спутано и лишено  последовательности. Умея просчитывать свои действия в реальности на несколько заклинаний вперед, Антарес в кошмарах метался, как пойманный в банку мотылек, становясь легкой добычей для смерти, которая принимала тут  всевозможные формы.
Однако сегодня на стороне Терри был еще один союзник, и гибельные тиски, пусть и не разжались, но остановили свое сокрушительное движение. Просунув пальцы в просвет, Гриндевальд раздвинул своеобразные челюсти, выбираясь из этой колоды позора. Он был готов сверзиться с высоты огромного монстра, но под ногами оказалась гладкая до скольжения поверхность. Ступени из голубоватого льда, чуть похрустывающего, когда ступни Гриндевальда опускались на них, уходили спиралью вниз, отражая неверный свет здешних планет. Терри начал спускаться по ним и весь мир сузился до границ блистающей лестницы.
Наконец-то ему ничего не угрожало. Кошмар стал приятным сновидением, шагать было легко и приятно, а там, на площадке, его ждал Селестен. До него оставалось какая-то пара пролетов, три, четыре... Гриндевальд ускорил шаг, но расстояние не сократилось. Еле заметные вначале ограждения превратились в стены. Он стал осознавать смысл словосочетания "лестничная клетка".  Холод, монстры, утопленники - детский лепет по сравнению с этой игрой в кошки-мышки. Так же Терри не мог далеко убежать от мельницы, возвращаясь к ее порогу тотчас, как ему  мерещилось, что он покинул Шварцвальд. Гриндевальд побежал по лестнице изо всех сил, пытаясь перепрыгнуть пропасть, отделявшую его от француза, протягивая руку, чтобы хотя бы коснуться де Фантена, и вопреки всем законам его пальцы дотронулись до прохладного шелка рубашки француза. Поднимая голову, Терри столкнулся с холодным взглядом Селестена и увидел, что тот де Фантен, к  которому он стремился, по прежнему стоит гораздо ниже. Его двойник рядом с Терри обернулся, обращаясь к своей копии:
- Прочь, - голос был ничуть не похож на гипнотический тембр Селестена, он ввинчивался в уши противным слуху и природе звуком.

+1

7

- Прочь, - это не было звуком.
Как таковых, звуков во сне очень мало: листва трепещет беззвучно, беззвучно трескается лёд, беззвучен ветер и волны, накатывающие на берег, молчат. Звук приходит в сновидение музыкой - неуловимой мелодией, от которой щемит сердце и которую так тяжело бывает вспомнить поутру.
Короткое, хлёсткое слово ядовитой стрелой вонзилось в самую мысль - отчётливым, острым осознанием, мгновенно обернувшимся почти животным страхом. Фантен не слышал голоса жуткой твари, пришедшей из глубин подсознания Гриндевальда, он даже не смог бы сказать, на каком языке она говорила. Он лишь ощутил панику, волной окатившую всё его существо и мгновенно заледеневшую, сковывая движения и в самом деле превращая его в скульптуру изо льда. От неожиданности и испуга он выпустил из пальцев тонкую нить, ведущую в спасительную действительность и забыл, где находится, уже не понимая, что происходящее - всего лишь фантазия, плод измученного и мятущегося сознания. Неподвижно замерший, так и не опустивший руку, он не отрывал широко раскрытых, исполненных ужаса глаз от собственного двойника, стоящего на винтовой лестнице в каких-то двух метрах над поверхностью льда.
Потеряв связь с реальностью и приняв себя самого как часть творящегося вокруг сновидения, Селестен на какой-то миг стал его действительной частью - и лишился силы, которую давало ему осознание истинной сути вещей. И ледяной плен гигантского монстра с человеческим лицом начал разрушаться. С неуловимым шелестом по перламутровой поверхности поползли трещины, и мелкие осколки полетели вниз серебряным дождём.
Оцепенение спало с Фантена, и он, опустив руку, шагнул назад. Страх перед чудовищем, осмелившимся отразить его облик, сменился гневом, но действовать он не спешил: механизм саморазрушения, запущенный мимолётным помутнением его сознания, всё ещё работал. И лестница, созданная Селестеном для Антареса, тоже начала разрушаться подобно карточному домику: точно лёгкие карты, ступени, стены, решётки и перила смешались и посыпались вниз, хрупкие, колкие, крошащиеся в песок. Это было восхитительно, и на мгновение Фантен снова застыл, любуясь цветными бликами в режущих гранях, но потом вновь шагнул вперёд и вверх, протягивая ладонь Антаресу.
За руку Селестена схватило чудовище из зеркала - пальцы его были холодными, тяжёлыми, будто камень, и мраморным казалось лицо, лишённое выражения, но всё равно отчего-то злое.
Страх навалился душным одеялом, но, перемешанный с гневом, он уже не мог парализовать мысли, и Селестен резко отдёрнул руку, ударив наотмашь другой: как же было обидно, что он не может, не имеет права уничтожить эту тварь, потому что очень хотелось.
- Прочь! - повторил он так напугавшее его давеча слово.
И на сей раз прекрасно знал, на каком языке оно прозвучало.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (03.10.2014 11:03:59)

+2

8

Кошмарная действительность не склонна к постоянству: здесь меняются сезоны и время суток, погода и физические законы, «верх» и «низ», «право» и «лево», черное и белое. Мир сотрясают катаклизмы, способные уничтожить зыбкую вселенную и разбудить спящего. Белоснежную толщу прорезала стремительно ширящаяся трещина. Внутри разлома клубилась тьма, закутанная в северное сияние.
- Я уйду, - Селестен, покачнувшись от удара своего двойника, отступил на шаг в расщелину, - и заберу его с собой, - француз обнял Терри за плечи, - пойдём, - потусторонний голос пронзил сердце Гриндевальда, словно льдинки, острыми иглами сыпавшиеся сверху. Пальцы Фантена жгли сквозь одежду, не согревая, несмотря на царящий вокруг холод.
Юноша ощутил себя во власти демона, будто Пер Гюнт, последовавший за дочерью короля троллей, однако не мог найти в себе сил, чтобы сбросить ладонь инкуба. Терри застыл на пороге ледяной пещеры, не пытаясь вырваться, но и не поддаваясь. Если бы здесь был только один Селестен, то Антарес, не раздумывая, пошёл бы вслед за ним, хоть в пасть хтоническому чудовищу, хоть в пропасть, усеянную смертельно опасными кольями. Похоть и страсть, стягивающие горло удавкой, вели его за собой будто на поводке, пусть даже эти сны никогда не заканчивались любовными объятиями. Но сейчас другой Фантен вызывал в нём совсем иные чувства, более высокие, обращённые к той части сущности Гриндевальда, из-за которой он ушёл от отца.
Доппельгангер продолжал тянуть Терри за собой, с упорством трясины, засасывающей неудачливого путника. Заметив колебания своего подопечного, он удвоил усилия, и теперь сопротивляться железной хватке было всё равно, что пытаться избежать Accio. Гриндевальд ненавидел, когда его к чему-то принуждают , поэтому действия морока произвели обратный эффект. Юный маг обернулся на того, кто подталкивал его в черноту, возможно, скрывающую нечто пострашнее огромного насекомого с головой Фомальгаута, а затем на француза напротив, словно пытался их сравнить между собой и найти отличия.
Внешне они были идентичны вплоть до складок на одежде и положения прядей волос. Но Антарес чувствовал, что они словно два зелья, - из разряда тех, в которых он никогда не разбирался, - которые на глаз выглядят совершенно одинаковыми, но оодно является ядом, а другое – лекарством. Беда была в том, что они оба могли оказаться отравой и рядом не было никого, что мог бы подсказать верный ответ. Состояние охватившей Гриндевальда неуверенности было хуже всего.

+1

9

Морок не сдавался. С холодящим ладони изумлением с таким трудом сдержанной ярости Селестен наблюдал за тем, как его двойник, рождённый воображением Гриндевальда, тянет свою жертву в тёмный провал зловещей неизвестности, впившись мраморными пальцами в его плечо.
Фантен готов уже было нарушить обещание и попытаться уничтожить проклятую тварь, если бы не хозяин сновидения, остановившийся на краю провала и взглянувший с сомнением на Сказочника, потом - на его мёртвую копию. И вновь вернувший Фантену растерянный взгляд.
И тот понял, что должен отличаться.
Понял, что в глазах измученного неодолимым и неприложимым желанием Антареса он ничем не отличается от этого двойника - безжалостной и бессердечной каменной статуи с металлическим голосом и пустотой в глазах. Что могло привлекать в этом чудовище? Сознание Гриндевальда само выстраивало образы и, привлечённый однажды загадочно мерцающим пламенем свечи, не умеющий подобраться ближе и не понимающий, что близость с огнём станет его погибелью, настойчивый мотылёк в своём пылком воображении рисовал огонёк застывшим, холодным и равнодушным. Но пламя всё так же мерцало, не желая отпускать насекомое из своего незримого плена. Неспособное на любовь, было ли оно бесстрастно?
Нет, не было.
Фантен запрокинул голову, раскрывая ладони, беспокойным взглядом скользя по матово сияющему небосводу в поисках того, что он мог бы использовать, и не находя в нём ничего, кроме ровного палевого света.
И тогда он забрал свет.
Опустив взгляд на лицо Антареса, на его глаза, светлые и блестящие в беспомощной неувренности, Селестен улыбнулся, раскрывая руки потоками бледного, ясного света, ушедшего с полотна мёртвых небес. Сияние иглами лучилось сквозь его пальцы, резало их тонкими лезвиями, ледяной сталью обнимало грудь, проволокой путалось в волосах. Чужое, ломкое, оно болело и ранило, и крошилось стеклянным песком на зубах, но - светило. Человеческая фигура, вобравшая в себя свет целого неба, поначалу сделалась совершенно неразличима, но постепенно очертания её проступали сквозь лучащийся кокон - улыбкой, глазами, раскинутыми в стороны зовущими в объятия руками.
Он даже не взглянул на двойника.
На эти несколько долгих мгновений он стал центром чужого мира, и он победил. Он знал, что победил. Знания было достаточно.

+1

10

Давай оспорим законы физики,
подвергнем критике притяжение.
Пока мы рядом — такие близкие,
давай искриться от напряжения ©

- Иди на свет!
Животворящий, указующий, спасительный путь сигнального огня, словно та неосязаемая линия, которой повинуются птицы, находящие дорогу домой. Дороти шагает по мостовой из жёлтого кирпича, Мальчик-С-Пальчик - по следу из хлебных крошек, а тот, кто находится в краю теней, повинуется зову сияния, которое слепит не только очи, но само сознание, очищая его от излишних сомнений, как талантливый легилимент, уничтожая радужные пятна в угоду их сумме. Цвету облачной плоти, кажущейся мягкой  и пушистой, словно кошачья шерсть;  кристалликов сахара, тающих сладкой вспышкой на языке; блестящей жемчужины, скрывающейся в розовом плену морской раковины. Никакому Lumos Maxima не достичь того эффекта, который западает в душу танцующего на границе миража и яви. Эта исключающая сама себя совокупность  волн и частиц обретает личность, главенствующую над сущим, становится демиургом, приглашающим своё дитя в объятия.
- Иди на свет!
Непреодолимая, болезненная, погибельная ловушка, словно капля густого сока, в которой вязнет муха, рискнувшая опустить хоботок в предложенное росянкой лакомство. За беглецом охотится луч цвета могильной плиты, отполированных ветрами черепов, жадного песка пустыни, застилающего глаза. Принудительное Obliviate без малейшего интереса к твоему собственному мнению по поводу прощания с прошлой жизнью, которая, возможно, вполне тебя удовлетворяла. Пойти туда - всё равно, что добровольно согласиться на то, чтобы тебя прогнали сквозь строй, сдирая с твоей искалеченной души лоскуты грехов, угрызений совести и предубеждений. Да, не самая роскошная одежда, но, гриндилоу возьми, твоя. Разве лучше превратиться в tabula rasa, безглазую болванку, пустую оболочку без опознавательных знаков?
- Иди на свет!
И он сделал шаг в алебастровую клетку, обрекая себя на пребывание в ней в качестве экспоната на потеху мерцающим ангелам, презирающим столь тусклое существо. Он подался навстречу взрыву, испепеляющему насмешливую ухмылку доппельгангера. Он окунулся в снежную лавину, погребающую пленников под своим грузным телом, словно десерт под взбитыми сливками.
Иди на свет, иди на свет, иди на свет, иди-на-свет, идинасветнасветна…
Они поглотили его, разбирая на атомы и растаскивая на кусочки, взбалтывая в невероятном коктейле, отнимая не только тело, но и само воспоминание о нём, о том, как это – существовать в бренном костюме, пронизанном нитями кровеносных сосудов, с пуговицами зрачков и запоноками ногтевых пластин. Его протащили через перерождение, впечатав мириады реинкарнаций в крошечный сосуд. Он считал себя человеком,  венцом природы, - а на деле оказался личинкой-нимфой, из которой выкарабкалась имаго, сбросив ненужный панцирь.
Он потерял чувство времени и пространства. Вокруг простиралась бесконечная Вселенная,  сквозь него, словно бестактные призраки, проходили энергетические потоки, и он осознал, наконец, почему, очнувшись – если к этому состоянию применим сей термин, - так и не избавился от ощущения априори невозможности кромешной тьмы. Он сам стал светом, - чистой раскалённой плазмой, способной пробудить и уничтожить жизнь. Едва ли можно было найти зеркало, чтобы убедиться в том, кто он теперь, но он чувствовал, как проносятся мимо метеоры, осязаемые мелкой пылью; как поблёскивает лазурью компаньон, что прячется от излишне любопытных астрономов в зареве собрата;  как бьётся Сердце Скорпиона, жалящего небосвод рубиновой иглой.
Он потерял всё в этом странном гиперметаморфозе.
Всё, кроме имени. 
Антарес.

Отредактировано Antares Grindelwald (16.04.2015 19:55:37)

+3

11

Свет, пронизывая его насквозь, проливался в призрачный мир, заполняя его, вымывая из него всё, даже воздух, и в этом ослепительном сиянии тонули без остатка ощущения, страхи и сомнения, и глохло сердцебиение, и куталось в искристую вату дыхание, а свет всё тёк сквозь него, безостановочно, необоримо, и вдруг Селестен осознал, что пьянящее чувство победы давно покинуло его. Что понимание происходящего покинуло его. Контроль над ситуацией выскользнул из его рук. И осязание покинуло его, и слух, и зрение, и дыхание, и сознание покидает его. Ужас полыхнул в голове чёрным факелом, в одного мгновение распахнувшись ледяной тьмой, после слепящего света парализующей без того вялые, полуживые мысли. Селестен  в последнем отчаянном порыве сделал тщетную попытку отыскать самое себя, вернуться в своё воплощение в сновидении Антареса - и, резко, глубоко вдохнув сладкий сухой воздух, нелепо, бессмысленно взмахнул руками и скатился кубарем с кровати, пребольно ударившись локтем, а затем затылком, и повезло ещё, что голова его пролетела в каком-то сантиметре от тяжёлого шара, венчающего правую опору изножья.
Какое-то время, показавшееся ему бесконечно долгим, но на деле уложившееся не больше чем в десять "тик-таков" стоящих на прикроватной тумбе часов, он лежал на полу без движения, широко раскрытыми глазами уставившись в затянутый паутиной мрака потолок и тяжело дыша. Боль пульсировала в локте и затылке, густыми пятнами багрянца всплывая перед его глазами, но он как будто не чувствовал её, лишь знал о ней.
Наконец, паралич страха оставил его, точно стёк на пол невидимыми ледяными струями, молодой человек сел на полу, опираясь на здоровую руку, и огляделся.
Комната была окутана мраком и тишиной, после событий сновидения, отпечатавшихся в памяти отчётливо, но сумбурно, казавшимися чем-то немыслимым, потусторонним. Во тьме угадывались очертания шкафа, тяжёлые портьеры, скрывающие окно, прямоугольник запертой двери. Селестен закрыл глаза и сделал глубокий вдох, прислушиваясь к тому, как с будто бы различимым шелестом покидает его вены адреналин. Гул в ушах, перекрывающий тишину комнаты, вместе с хозяином погружённой в сон, стих, и Селестен медленно поднялся на ноги.
Зелье, которое он принёс для Антареса, не подвело: устроенный Фантеном тарарам не нарушил покоя немца - он даже не пошевелился, и дыхание его было ровным и тихим, давая надежду на то, что отсутствие Сказочника в его снах не стало причиной появления нового кошмарного видения.
Селестен стоял подле кровати, неподвижный, заворожённый, всматриваясь в лицо Антареса, во сне сделавшееся строже, но как будто моложе, точно сквозь привычно мраморные резкие черты его проступала юношеская мягкость, как изгибы статуи угадываются под укрывающей её до поры лёгкою тканью. Он показался вдруг неживым, нарисованным, показался частью большой картины, в которую обратилась вся его спящая комната, и эта картина обступала Селестена со всех сторон, его, единственного, кто не спал в этой комнате, в этом замке, в этом огромном и тёмном мире, его, крохотного светлячка в непроглядном мраке, чей огонёк так слабо мерцает и скоро непременно погаснет.
Антарес вздохнул и пошевелился, тень пробежала по его лицу, точно дрогнул огонёк свечи, и странное оцепенение, охватившее Селестена, ссыпалось на ковёр серым незримым песком. Вздрогнув, он взолнованно огляделся, точно в желании отыскать где-то поблизости нечто, что поможет ему исправить свою ошибку. Он присел на кровать, но быстро понял, что вновь добиться отрешённого состояния, близкого к трансу, в котором он впервые вошёл в чужой сон, у него не получится.
Новая тень пробежала по лицу спящего, призывая Сказочника торопиться. Глаза его вновь скользнули по комнате и остановились на мерцающем в темноте лиловыми искрами фиале с усыпляющим зельем.
Порывисто вздохнув, Селестен перегнулся через Антареса, протягивая руку к зелью, отчего-то страшась задеть рукавом спящего, хотя это не должно было его разбудить. Холодные, влажные от волнения пальцы сомкнулись на покатом стеклянном боку фиала, и тот едва не выскользнул на пол, когда Фантен схватил его. Вновь тяжело дыша от испуга, юноша прижал склянку к груди, пытаясь выровнять дыхание, но выражение, вдруг исказившее мраморные черты лица Антареса напугало его ещё сильней, и, уже не обращая внимания на своё состояние и зная, что зелье подействует в любом случае - на то оно и зелье, - он выдернул пробку и, отшвырнув её на ковёр, запрокинул голову и вылил в себя всё оставшееся в фиале содержимое.
Несколько долгих, тягучих мгновений он ждал, вновь дыша осторожно и медленно, но чувствуя, что никак не желает успокаиваться заходяящееся во взволнованном биении сердце. А затем пришла слабость - не накатила волной, не накрыла тяжёлым одеялом, нет, она рухнула на него всей толщей потолочной плиты, и ему едва хватило остатков бодрствующего рассудка, чтоб не упасть на Антареса, а лечь рядом с ним, положив голову на его подушку, виском прижавшись к его виску.
Здесь были звёзды.
Никогда в своей жизни он не видел столько звёзд. Даже во сне.
Они испещряли тёмное полотно бесчисленными искрами, мерцая голубым, жёлтым и розовым, складываясь в причудливые фантастические узоры и непрерывно двигаясь.
Спиной он ощущал жар.
Но, обернувшись, он не увидел ещё одной звезды - той, которую ожидал увидеть, - он не увидел Антареса, альфы Скорпиона.
Он увидел мрак.
Безнадёжный, беспросветный мрак и ужас, вбирающий в себя свет всей вселенной.
Свет закручивался у дыры во тьму спиральными лентами, точно пытаясь зацепиться за ткань реальности, но она ускользала из его прозрачных тёплых пальцев, как давеча фиал с усыпляющим зельем едва не выскользнул из дрожащей руки Селестена.
Но Селестен не боялся.
Он протянул этой Тьме раскрытые ладони, и она приняла их, оплетая его пальцы тугими смолистыми нитями, тонкими, но прочными, и потянула его к себе.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (26.04.2015 11:49:39)

+2

12

От  начала и до  конца наши  открытия относились к  области ощущений,  которые  нельзя сопоставить с деятельностью нервной системы  обычного человека. И  хотя  они содержали некоторые  образы времени  и  пространства, в основе этих ощущений не  было  ничего  четкого и определенного ©

      Космос - колыбель философии. Поднимая взгляд на небо, человек раскрывает свое сознание, ограниченное рамками бренной земли. Законы этой необъятной Вселенной настолько мало нам знакомы, что нам кажется, будто их нет вовсе, и мы совершенно свободны в своих предположениях. Окутанный сном разум устремляется на эти пастбища, где пищей ему служит сам свет. Звезды и планеты так просты и вместе с тем непостижимы. О них рассуждает каждый дурак и ни один мудрец не доберётся до самой сути.
      Они похожи на богов, таких далеких и таких могущественных -  возможно, поэтому некоторые из них носят имена языческих повелителей стихий. Астрологи пришли к в выводу, что они управляют нашей жизнью, но на самом деле им нет дела до нас. Величественные и одинокие, небесные тела вращаются в пустоте, свысока взирая на попытки втиснуть их в очередную теорию. Мы можем выбирать их своими покровителями, но они едва ли придут на помощь.
      Гриндевальд никогда не увлекался ни астрономией, ни астрологией и тем паче не знал о маггловских попытках оседлать орбиту. Он был из тех, кого космос привлекает чисто визуально, словно гигантская картина, созданная художником-абстракционистом. Те обрывочные знания, что Антарес получил на обязательных предметах, а также искренное восхищение устройством звёздных систем, похожих на необыкновенные артефакты с таинственными свойствами, приводили к тому, что Морфей довольно часто заносил его сюда.
      Хотя до сих пор Терри выступал в роли путешественника и наблюдателя (разумеется, не имеющего понятия о скафандрах и прочих средствах защиты от опасностей, которыми кишит открытый космос). Созданное Селестеном зелье не только усыпило его, но и наделило способностью в большей мере управлять процессом. Однако состав не превратил Антареса в полноценного сновидца, и присутствие самого легилимента оставалось необходимым условием для того, чтобы во сне царила с таким трудом достигнутая гармония.
      Стоило Фантому покинуть призрачный мир, как тот без хозяина стал рушиться. Звезда-компаньон Антареса взорвалась, оставляя его в сопровождении насмешливых комет, бездушных астероидов и навязчивого космического мусора. Переживания в этой форме были размыты, и даже страх ощущался не так остро, но желание укрыться от всех внешних угроз читалось ясно,  как первостепенная задача. И как в реальной жизни Гриндевальд не замечал, как отталкивает всех, кто пытался с ним сблизиться, так и сейчас он пропустил момент, когда сияние, которое излучала яркая звезда, стало жадной мглой, пожирающей всё вокруг, и Элизиум превратился в Эреб.
      Гриндевальд смог сбежать от Мастера, пожинавшего страшную жатву; от Пожирателя Смерти, которым стал его брат, и от доппельгангера, что воспользовался страстями юноши, но сбежать от самого себя намного сложнее. Он потерял счёт времени. Он забыл своё предназначение. Он был близок даже не к смерти, а к отсутствию в ткани мироздания, но вдруг снова ощутил, что его одиночество нарушено.
      У него не было голосовых связок, чтобы задать вопрос, но мысль пронеслась, будто невербальное заклинание, не требующее движения губ:
      - Кто здесь?

+1

13

...говорят, звезда - огромный горячий шар, говорят, звезда - потерянная душа, говорят, костер далекий... не нам решать, нам бы проще - знать, что станется нынче с нами. пусть бездомный дух, пусть шар, пусть искра костра, или просто в черной ткани ночной дыра; нам до них не дотянуться и не забрать, обожжет ладони звездное злое пламя.
- Wolfox

Мы все знаем, что такое время, и вряд ли какая-то область нашей жизни может обойтись без упоминаний о нём, без всевозможных часов, дней, недель, столетий - этих разномастных бусин, что нанизывает оно на бесконечную нить своей протяжённости, всегда направленное только вперёд и не останавливающееся никогда. Наш разум, удивительный гость бренного несовершенного тела, давно свыкся со временем, но чувства никак не могут войти с ним в резонанс. Всем нам знакомо, как растягивается время в ожидании и как схлопывается пружиной в череде сменяющих друг друга ярких событий. Как может тянуться час и как пролетают незаметно целые года. Но нигде время не становится столь пластично и податливо, сколь в прозрачных пальцах сновидений. Во сне можно прожить целую жизнь, полную эмоций и событий, а потом по пробуждении всё пытаться осознать, как могло столько деталей уместиться в несколько ночных часов.
И вот Селестен оказался вдруг в мире, где, наверное, мог бы стать свидетелем тысячелетий, целых космических эпох за те часы, что оставались ему до пробуждения, пусть даже отодвинутого лошадиной дозой усыпляющего зелья куда-то к закату следующего дня.
Тьма заполняла мир, выдавливая из него искорки звёзд, которые уже потускнели и почти стёрлись в её жадном горячем мареве. Он почувствовал вопрос, как ощущаются многие слова во сне: он расцвёл пониманием где-то в глубине размытого сознания.
- Это я, - ему хотелось коснуться Тьмы, зарыться в неё пальцами, точно в тёмные волосы, ощутить на подушечках колкое узнавание, но руки его проваливались сквозь бесплотный мрак.
Тьма касалась его, она уже связала его по рукам и ногам лентами, похожими на разрезы в ткани реальности, ведующие в бессветную бездну, но он не мог коснуться её в ответ, и мог лишь повторять:
- Это я, я вернулся к тебе, прости, что оставил, оставил так надолго, но теперь я здесь, чтобы наконец избавить тебя от страха.
Но чего ты боишься теперь? Колючим песком истёртого в прах льда рассыпается по моему телу осознание: что может быть страшнее провала во тьму и безвременье? Что здесь страшней тебя? Неужели это и есть то, чего страшишься ты более всего прочего?
Твой главный страх - ты сам? Но я не смогу избавить тебя от тебя.

Селестен поднял раскрытую ладонь и протянул к Тьме: он не мог коснуться её, но, светлым силуэтом рисуясь на фоне мрака, его рука, казалось, лежала на тёмной поверхности, и, спустя бесконечное время трепетного ожидания, он всё же почувствовал ладонью тепло, мягкость, колючки просыпанных по чёрному бархату осколков чего-то больного и ледяного. Пальцы судорожно сжались в попытке поймать это чувство, не упустить.
И Тьма растворилась в сверкающей россыпи вернувшихся звёзд.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (01.02.2016 14:17:33)

+2

14

[audio]http://pleer.com/tracks/4466932iYbY[/audio]

У многих народов есть предания о повелителях страшных снов. Людям трудно поверить, что у мира, пусть исчезающего из памяти спустя краткое время, но при этом населённого невиданными существами в огромном количестве, нет демиургов. Грекам по ночам являлась мрачная Геката, повелевавшая призраками. Ливийцы призывали в бою мстительную Миург, обладавшую властью переносить ночных чудовищ в реальный мир. Славяне строили капища для Вия, управлявшего армией нечистых сил.
Все эти боги, так или иначе, были связаны с костлявой госпожой, чьё проклятие довлело над родом Гриндевальда. Среди преподавателей, однако, было распространено мнение, что мифы об этих существах обязаны своим появлением могущественным волшебникам-легилиментам, оставившим свой след в памяти их окружавших магглов, не способных найти объяснение чудесным способностям. До встречи с Фантеном Антарес не встречал подобных им и не знал, являлся ли он  созданием хтонических монстров, их слугой или жертвой, отданной им на растерзание. Попытки самому разобраться с преследующей Антареса напастью раз за разом терпели крах. Гриндевальд склонялся к мысли, что победить его кошмары сможет лишь тот, кто осмелится сразиться с их старшей сестрой - смертью.
Морок был настолько силён, что мог захватить не только своего хозяина, но и его спасителя, как трясина затягивает не только тех, кто первым ступил на её зыбкую поверхность, но и тех, кто протягивает несчастным руку помощи. Антарес не винил Фантена за малодушный побег. Собственная шкура каждому дороже. В конце концов, легилимент согласился помочь сокурснику избавиться от кошмаров, а не самому ими обзавестись. Но когда Антарес уже смирился со своим одиночеством, Селестен вернулся.
Смоляная тьма обратилась черничным сиропом, взрывы раскалённой магмы - карамельными каплями, боггарт - своей противоположностью. Сциллы и Харибды, мучавшие Гриндевальда, теперь напоминали садовых гномов, с которыми справится даже ребёнок. Такие сны, оставляющие после себя не злую опустошённость, а золотое спокойствие, Терри видел последний раз в далёком детстве. Из такого сна Антарес не выкарабкивался, как из густой чащи, готовой исцарапать его своими колючками, а мягко выплывал, будто из уютной заводи в жаркий день. Наконец он проснулся, впервые за много лет испытывая желание вернуться обратно в мир грёз.
Вопреки обыкновению, комнату накрывало сливочное кружево рассветных лучей, а не чёрная паутина полуночных теней. Значит, Антарес проспал целую ночь кряду, не просыпаясь через каждые несколько часов. Но до занятий оставалось ещё время, о чём извещали стрелки на стареньком настенном циферблате. Селестен лежал рядом: его подрагивающие изредка ресницы указывали на то, что он уже находится на пороге пробуждения. И хотя Эйвери был не из тех, кто валяется в постели допоздна, он произнёс одними губами, уверенный, что легилимент услышал бы его даже, если бы Терри просьбу не озвучивал:
-  Останься.

+2

15

Когда в далёком прошлом, песчинкой промелькнувшем бы в том средоточии эпох, куда волею спящего сознания Антареса забросило его сумеречного гостя, китайский монах придумал фейерверк, чтобы прогнать злого духа, мог ли он представить волшебные цветы, что расцветут однажды в пустых небесах? Думал ли он о том, чем станет в один прекрасный день его хлопушка, единственной целью которой было отпугнуть назойливого духа? Сама жизнь создала фейерверк таким, каким он стал, монах лишь помог ему прийти в мир.
Селестен лишь помог родиться той воздушной красоте, что расцвела в пространстве сна Антареса золотым соцветием счастья, лишённого болезненного надлома, который до сих пор сопровождал всё то прекрасное, что шлейфом устилало путь немца. Не он создал чудо, и потому был очарован им едва ли меньше, чем сам нечаянный творец.
Нет, ты не можешь бояться себя.
Ты узнаешь себя и избавишься от этого страха, ты поймёшь, как наивен он и беспочвенен.

- Взгляни. Ведь всё это - ты. Я не создал здесь ничего, даже то, каким ты видишь меня - плод твоего лишь разума.
Блуждая в хрустальных сплетениях невыразимых чувств, Селестен потерял счёт даже времени сновидения, погрузившись в блаженную безграничность единственного мгновения. Но уход Антареса в мир яви он ощутил стремительно и остро, тут же утеряв интерес к лишившемуся очарования жизни потускневшему сну.
- Останься, - услышал он донесшееся с границы реальности, но здесь слово эхом отразилось от пустоты, меняя значение, - Вернись.
Это пробуждение было совсем иным: ни страх, ни смятение, ни досада не омрачили его тенями сумерек, давно растворившихся в золоте рассветного сияния, что касалось невесомой вуалью лица и сомкнутых век.
- Это ведь чудо, верно? - сказал он, он открывая глаз, и улыбнулся тому недоумению, что могло не отразиться в лице Антареса, но явственно читалось в его благостно раскрытом вопреки быкновению сознании, - Тот мир, что прятали от тебя назойливые кошмары, - Селестен наконец поднял веки, щурясь глядящему в лицо солнцу, - Я найду короткий путь туда и помогу тебе запомнить его. Я буду провожать тебя ночь за ночью. Я хочу, - он сам не знал, что в его голосе - мольба или нахальное утверждение.
Он жаждал возвращения и не мог принять сомнений в его непреложности.
- Я прошу тебя. Я обещаю избавить тебя от них.
От кошмаров. Они тоже были ещё живы в памяти и так отчаянно осязаемы, что даже ему страшно было ещё раз произносить их подлинное прозвание, точно не о снах шла речь, но о хтоничесских чудищах, о злобных сущностях, приходящих из мира, живущего по законам замшелой древности.
Он ещё не знал, пожелает ли однажды войти в другой сон, к другому хозяину. Совладает ли он с чужими кошмарами, если е будет ощущать пусть даже незримого присутствия тьмы, что оборачивается нежным сиянием, стоит к ней прикоснуться.
Но борьбы с теми, что успел увидеть прошедшей ночью, он жаждал, точно рыцарь, которого вызвали на поединок.
- Они бросили вызов. Я принимаю его.
Пусть даже эта война - не моя.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (12.11.2016 21:05:53)

+1


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Завершённые эпизоды » Nightmare


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC