Hogwarts: Ultima Ratio

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Прошлое » Ночь закончится рассветом


Ночь закончится рассветом

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

- дата: ночь с 31 декабря на 01 января 1998
- место: поместье Готье во Франции
- участники: Антарес Гриндевальд и Рашель Готье
- внешний вид: у Рашель батистовая пижама и распушенная коса
- краткое описание: Они оступились однажды, в слепом остервенении разрушая то, что, по их мнению, не может существовать в их реальности. Они как обиженные на весь мир дети – везде видят подвох, во всем подозревают обман. Сможет ли волшебство новогодней ночи растопить лед отчуждения, или любые чудеса бессильны против навязанных самим себе стереотипов?
- примечания: розовые сопли ведрами, тазиками, цистернами и танкерами.

+1

2

Она сидела на подоконнике в ворохе цветных подушек, полускрытая густым жемчужным дымом и тяжелым бархатом портьеры. Удивительно, как крепки были в ней затверженные рефлексы – в минуты расстройства, Рашель все так же пряталась в дедовом кабинете, будто монументальный стол и пропахшее густым вишневым табаком кресло могли защитить ее от невзгод. Защитить от самой себя. Тем не менее, привычная атмосфера дарила иллюзию умиротворения, пусть недолгого и наносного, но иногда терзаемой душе достаточно хотя бы короткой передышки. Родная Франция, куда она охотно сбежала на каникулы, внезапно показалась сухой и неприветливой, будто чопорная хозяйка, которая вынуждена пустить в дом загулявшую служанку в платье с подранным подолом. Только вот когда мадемуазель Готье умудрилась превратиться из сияющей принцессы в неряшливую бедняцкую дочь? Отражением ее внутреннего состояния – не безупречное платье, а тонкая батистовая пижама и растрепанная коса, и плевать, что время близится к ужину и этикет попран.
Дед предпринял несколько попыток вытащить свою фею из затягивающей все глубже хандры, сманить на светский раут, соблазнить сиянием хрустальных бокалов и ненавязчивой остроумностью собеседников, но Рашель лишь вяло махнула рукой, сославшись на извечную спутницу аристократии – мигрень. Александер хитро улыбнулся и велел эльфам подать внучке травок от регулярных женских неурядиц. Рашель лишь презрительно скривилась, подивившись недогадливости деда. Впрочем, его состав она все-таки использовала, смешав в равных пропорциях с воскуриваемым сбором для ясновидения «Оракул» и влажным табаком. Новое сочетание ингредиентов, плотно набитое в притаившийся в подушках кальян,  наполняло кабинет густым ароматом эвкалипта, мяты, полыни, цветущего макового поля и переспелой земляники. Из плотных завитков тумана Рашель мановением палочки выводила непостоянные фигуры, хрупкие замки, волшебных зверей. Получалось скорее в ее воображении, потому что все ее действия: вялые, апатичные, неживые, оттого что ее мысли где-то совсем далеко. Вейла снова и снова возвращается в тот вечер, когда она переступила черту, намеренно спровоцировала, обидела, может даже унизила Антареса. Она часто задает себя вопрос «зачем?», хотя уже наверняка знает ответ, но не может смириться с ним. Позволить. Тогда она испугалась, тогда иллюзорная свобода, возможность быть одной, самостоятельной, взрослой, заставила оступиться. Так глупо. Как чувство, которое всегда было лишь инструментом, как кисть у художника, чувство, направленное вовне, непредсказуемо оказалось внутри? Почему оно ворочается в ней переношенным ребенком, который рвется наружу, а пока его не пускают в мир - молчаливо иссушает материнский организм? Как она пропустила это, как допустила? Уже не важно. Важно, что оно в ней: всеобъемлющее, проросшее так глубоко, что в каждой клеточке ее тела найдется его отражение, острая потребность каждое мгновение чувствовать его рядом.
Она тасует неловкими пальцами костяную колоду Таро, мучая пророческие картинки единственным вопросом: «Как все исправить? Как вернуть хрупкое ощущение искренности, близости, нежности?». Словно в насмешку – Влюбленные. Рашель со злостью отбрасывает карты, и они разлетаются по кабинету бессмысленным фейерверком. Она беззвучно плачет в сгущающихся сумерках неосвещенного кабинета, уткнувшись лбом в колени, а за окном готовится вступить в свои права самая волшебная ночь – новогодняя. Та, в которую принято загадывать самые безумные желания и распахивать навстречу чарующим чудесам двери, окна и объятия.

+2

3

Ночь. Капает с крыш. Если не спишь - позови меня. Я здесь. Возле тебя. Незримо парю.
В замочной скважине проскрежетал ключ. Дверь была защищена целым комплексом заклинаний, и банальным Alohomora тут было не обойтись. Оставалось радоваться тому, что Гриндевальд был одним из тех счастливчиков, на которых не действовали в качестве исключения те проклятия, которые неминуемо обрушились бы на голову решивших воспользоваться ключом без ведома хозяина. Невыразимец аккуратно прикрыл дверь за собой, чтобы та не хлопнула, в последнее мгновение вспоминая, что дом пустует - одних слуг отпустили встречать Новый Год с семьёй, а других Готье согнал в роскошный отель в центр Парижа, сверху донизу полный жаждущих развлечений волшебников, отмечающих последний скомканный лист календаря. Терри с облегчением выдохнул, осознав, что весь этот сброд высокородных болванов и лодырей остался позади. Невыразимец не стал включать свет, постояв пару минут в холле и подождав, пока глаза привыкнут к темноте. Некоторым боевым магам известны заклятия, обостряющие чувства, но на них нужно время, которого  на дуэли нет. Андреас учил сына сражаться с завязанными глазами, развивая слух, и в сумерках, чтобы научиться ориентироваться по еле заметным лунным теням и случайным отражениям.

Дарю свою холодную тень на мокром стекле, струюсь в водосточной трубе, горю неоновой искрою в фонаре
Вон там в углу блеснула пузатым боком венецианская ваза, тут нога невыразимца прошуршала по мохнатому ковру - он плыл сквозь анфилады комнат, как вор, что старается оставлять поменьше следов. По службе Гриндевальду случалось посещать дома в отсутствие их владельцев - для того, чтобы разжиться необходимыми уликами, - и сейчас он чувствовал себя неловко, хотя Александер сам отпустил его, заметив, как протеже мрачнеет с каждой минутой и рюмкой абсента. Тьма, сгущавшаяся вокруг Антареса, грозила взорваться, испортив торжество. В долгожданном одиночестве она отступила, пряча клыки и втягивая когти, оставив  лёгкие царапины лишь в его сознании. Их ожгло болью, когда Гриндевальду почудился в зеркале знакомый силуэт - мужчина отшанулся, с грохотом переворачивая кресло и понимая, что принял за Селестена высокую вешалку с висящим на ней плащом. Пальцы сомкнулись на металлической штанге, то ли ища опоры, то ли в попытке задушить неодушевленный предмет. В отместку грудь сдавило спазмом. Закашлявшись, Терри отпустил ни в чем не повинную мебель. "Умудряешься водить меня за нос даже, когда тебя и рядом-то нет!" - чертыхнулся он. Шелковый акцент Селестена чудился ему в разноголосице весь вечер. Антарес понимал, что Пожирателю Смерти нечего здесь делать, но все же оборачивался, безуспешно выискивая в россыпи сапфиров и агатов зрачков изменчивый авантюрин, всем сердцем желая найти его и безудержно страшась этого."Сколько раз мне нужно убить тебя, чтобы изгнать из своего разума?!"

В той самой поре, когда кончен концерт, вылито прочь вино за окно, кровь за любовь, стихи за грехи, мне все равно
Настроению Гриндевальда претила задорная музыка, расфранченные наряды, а более всего - навязчивость хозяек этих нарядов, после пары глотков шампанского готовых затащить к себе в будуар с помощью Imperio любого мужчину чуть красивее тролля. Антарес, которому перешли по наследству не только жуткие легенды и выдающиеся магические способности, но и аристократические черты лица, находился в группе риска. Леди Элейн буквально загнала его в угол на балконе. Терри до сих пор улавливал запах ее духов, так как она подошла слишком близко, оставив терпкий аромат на его одежде. Когда женщина упомянула невзначай о том, что ее дальняя родственница была вейлой, Терри выронил бокал с драгоценной изумрудной жидкостью прямо ей на корсаж, сбивчиво извиняясь и ретируясь мимо кордона домовых эльфов, явно выставленного для того, чтобы никого не пускать, оставив леди Элейн с лордом Эйвери наедине.
Даже улицы не могли стать укрытием: несмотря на поздний час, они были запружены туристами, сьехавшимися в столицу, чтобы оправдаться перед самими собой за пустое прожигание жизни в течение предыдущих и последующих 365 дней. То, что они могут позволить себе раз в год пересечь Елисейские Поля и взобраться на Триумфальную арку, было своеобразным достижением, которым они хвастались перед знакомыми, делающими вид, что им не все равно.

Ночь желтых огней, я уже в ней растворилась, как соль, звучу тонкой струной, кричу за стеной - ми бемоль и боль.
Гриндевальд физически ощущал, как тонкая пленка, отделяющая его от окружащего мира, - кисейная вязь недомолвок, оговорок и белой лжи, - прочнеет, утолщаясь и превращаясь в неповоротливый панцирь, сковывающий движения. Антарес шарахался от скоплений гостей больше двух, будто насекомое, отпечатавшееся на его ладонях, выбирая уголки, где тускнело сияние колдовских свечей, висящих в воздухе. Он сам  избрал эту судьбу, всегда, - и в Дурмстранге, и в Национальном Университете Франции, - будучи скорее аутсайдером, нежели бунтарем, держа обвинения при себе и не стремясь на трибуну обличителя. Но сегодня толстая скорлупа грозила треснуть.
"Это ты виновата!" - мысленно кричал Терри, вызывая перед внутренним взором образ Рашель, - "это ты показала мне, как бывает иначе, как стать собой, и теперь я не могу без этого, как не может раненый без исцеляющего зелья. И где ты, интересно, шляешься?! Ты ведь без ума ото всех этих танцулек и уж точно не стала бы отсиживаться, а наоборот была бы в центре внимания!" - память услужливо подбросила сцену полугодовой давности, демонстрируя, в чьих обьятиях Рашель сейчас могла бы нежиться, - "насколько проще было бы, выбери ты любого другого!"
Гриндевальд вздрогнул, когда плечо сжали цепкие пальцы. Он уже собирался высказать леди Элейн, что ее поведение зашло слишком далеко, как вдруг обнаружил, что пальцы принадлежат Александеру. Месье Готье даже в преклонном возрасте выглядел импозантнее большинства присутствующих мужчин. В отличие от Андреаса, выставлявшего свою власть напоказ, порой напоминая надутый снитч, Александер не кичился ни своим богатством, ни положением, однако могущество читалось в каждом его жесте, в морщинках в уголках глаз, в каждом движении плотно сжатых губ. Даже те, кто был чужд интриг и заговоров, понимали, что с этим человеком опасно связываться. Антарес почтительно склонил голову, надеясь, что  шеф не читал его мыслей прежде, чем подойти. Не отпуская плеча своего протеже и окинув того проницательным взглядом, Готье довольно громко, так, что их слышали стоящие рядом, произнес:
- Я совсем забыл об одном письме лорду Забини. Он обязательно должен получить его завтра, - Гриндевальд заметил, как местные сплетники затаили дыхание и навострили ушки, - ты меня весьма обяжешь, если вернешься в поместье и отправишь его самой быстрой совой - с губ его покровителя слетел едкий смешок, - постарайся не убить ее ненароком. Конверт в нижнем ящике моего стола.
- Разумеется, - Терри был благодарен патрону за то, что тот так изящно избавил Гриндевальда от необходимости и дальше насиловать себя весельем, позволив ему уйти, сохранив при этом гордость, -  как Вам будет угодно. Если бы Терри сам попросил Александера отпустить его, это свидетельствовало бы о неуважении к нему и организованному мероприятию, поэтому резкий отказ - единственный ответ, который Готье мог бы дать.

Я фея из мая, княгиня трамвая, босая Майя, опять дрожа на морозе, танцую на снежно-нежных листках туберозы
Скорее всего, никакого письма не существовало в помине, и сначала Гриндевальд не собирался даже проверять его наличие, сразу направившись в тренировочный зал, чтобы сбросить напряжение, но затем решил все же перестраховаться. "Хорош бы я был, внаглую проигнорировав поручение шефа, пусть использовать невыразимца как мальчика на посылках - все равно, что пить Фелиус Фелицис перед прыжком через лужу. В конце концов, с подобным заданием справился бы и домовой эльф, не говоря уже о том, что Александер ничего не забывает, а значит, послание не такое уж и срочное"   В приемной Антарес вскинулся на замерцавшую в углу искру, выхватывая палочку, но это оказалась всего лишь колдография. "Нужно было меньше пить, а то дергаюсь по мелочи, как нервый гиппогриф" Терри взял рамку, поднося  изображение поближе к глазам - на нем в алом декольтированном платье классического покроя с дорогим колье на шее смеялась Рашель посреди груды подарочных коробок. Одна из них - с крупным фиолетовым бантом, - летела в зрителя. Антарес нехотя улыбнулся. Он прекрасно помнил этот момент, так как сам сделал эту колдографию только что купленным ими мобильным аппаратом. Продавец убеждал, что он работает совершенно так же, как и стационарные приспособления, которыми пользуются хроникеры того же " Ежедневного Пророка", но механизм заклинило после первой же пробы, и эта колдография оказалась единственной, которую он сделал, хотя и отличной. Неудивительно, что Александер поставил ее в приемной, хвастаясь посетителям своей внучкой.

Где танцевала Кармен-Кармен и змея в волосах желтела, где кастаньетный спор, единый аккорд кармина, жасмина и тела
Гриндевальд не разбирался в легилименции и не знал, можно ли по колдографии распознать эмоции того, кто ее сделал, но на секунду сам снова ощутил то редкое ощущение счастья, которое владело им тогда, и которого сейчас так не хватало. Судя по количеству покупок на картинке, они сделали выручку всем без исключения лавкам той крохотной деревушки у моря, где остановились. Девушке больше по душе были оживленные шумные города, где выбор был гораздо больше, а развлечения - разнообразнее, но там Антарес прятался под маской телохранителя, опасаясь чужих глаз, и они уехали в глушь, туда, где можно было не таиться. Именно за это время он был ей благодарен, и за него же ее ненавидел. Еще никогда воин вроде него не прожигал дни так бесцельно и бездумно, забыв о своем намерении изучать в поездке иностранные заклятья. За десять лет Антарес никогда не требовал у Александера отпуска, попросту не зная, чем будет заниматься. Рашель показала ему, как, сочетая вместе осколки жизни, складывать красочную мозаику наподобие той, которой украшал свои дома народ этой знойной страны.
Волнистые синие линии морской глуби, куда она сталкивала его с причала, обрекая отплевываться, избавляясь от разом потяжелевшей мантии, что тянула на дно. Слепящий золотой веер солнца, разворачивающийся над ними во время долгих прогулок в поисках укромных мест, где им никто не смог бы помешать. Широкие розовые полосы кварцевых барханов, оказавшихся не менее удобными, чем отглаженные простыни скромного флигеля, который они сняли. Сливающиеся в одно пятно бронзовые тела, соленые от воды и горячие не столько от жары, сколько друг от друга. Калейдоскоп дешёвых безделушек,  в центре которого Рашель и была запечатлена.
Картина, где Гриндевальд ощущал бы себя лишним, если бы Рашель не втягивала его на это живописное полотно своевольным произволом демиурга.

Где всевластие ночи рассвет уводил на нет, где мощеная площадь, ворота полёта извнутрь вовне. Эта холодная ночь в огне
Вернуться в черно-белую канцелярскую таблицу рабочих будней было все равно, что сесть на строгую диету после череды обильных пиршеств. Они оба тяжело переносили это, каждый по-своему. Он - вырвав яркую страницу, убеждая себя, что она затесалась по ошибке среди других, тщательно скрывая от мисс Готье, что тоскует по Рэю. Она - продолжая творить и тогда, когда он отказался от нее, с чужой помощью, мстительно давая понять,что ей удастся создать узор и без его участия.
Антарес поставил рамку на место. Вихрь эмоций осел, как мишура в снежном шаре, - излюбленном сувенире всех курортов. В цветастом хаосе картона и фетра, ставшего фоном колдографии, притаилось около десятка таких - с миниатюрными копиями достопримечательностей, фигурками в национальных костюмах и другими символами, которыми обрастает любая цивилизация. Гриндевальд чувствовал себя такой бестолковой вещицей, о которой помнят вплоть до приезда домой, где ставят на полку покрываться пылью. За окном как раз медленно закружились хлопья, стыдливо одевая стоящую посреди двора скульптуру в теплую шубу.

Эта холодная ночь в огне - по той самой цене, что за небо у птиц, за мир без границ. Кто-то падет вверх и взлетает вниз, поднимаясь ниц
Совсем недавно он обязательно подошёл бы поближе, чтобы полюбоваться метелью, но после случая в башне Хогвартса Гриндевальд опасался окон. Слишком живы были воспоминания ветра, свистящего рядом, словно уговаривающего остановиться того, кто уже шагнул в пропасть; стремительное приближение плит мостовой - вместо магического луча, который, как ему казалось, должен был стать последним, что невыразимец видел в своей жизни. Смерть всегда ходила за ним по пятам, - наказание потомку того, кто покусился на ее дары, - но никогда ещё гнилостное дыхание беззубого черепа не ощущалось так близко.  Никогда хватка тонкой костлявой длани ещё не была столь жёсткой - у Гриндевальда было чувство, что ему уже вручили пригласительный билет в загробный мир в первый ряд, и он сдал гардероб и прошёл в зал, как вдруг представление перенесли на другой день. Антарес не был уверен, что, снова оказавшись у подоконника, сможет удержаться от того, чтобы не осуществить своё намерение, теперь уже точно зная, что происходящее - не иллюзия, и Фантену будет не по силу его спасти.

Кто-то стучится в тюрьму, не зная, к кому, а преступник ушёл во тьму
Антарес не предполагал, что бы случилось, если бы ему удалось покончить с собой в том сновидении наяву. Возможно, он и правда умер бы, - с легилименцией шутки плохи, - или сошёл бы с ума, став украшением жёлтого дома, как Геллерт - украшением Нурменгарда. Так или иначе, Гриндевальд не мог понять, что взыграло в душе француза, когда тот  удержал своего убийцу от опрометчивого шага. Да, несостоявшегося убийцу, но на месте де Фантена Терри не стал бы спасать того, на чьих руках была его кровь. "Капелла была права," - с горечью думал Терри, - "мы не такие уж разные с Фомальгаутом." Встречи  с братом, вышедшим из Азкабана, Терри страшился даже больше, чем с де Фантеном. Оба были Пожирателями Смерти, но Селестен вопреки всему оставался возлюбленным Антареса, а за Фомальгаутом вился шлейф непобежденных детских страхов, которыми тот мог невозбранно воспользоваться. "Меня самого стоит посадить за решетку," - пробормотал Гриндевальд, глядя на кованые затейливые ставни, впрочем, плохо представляя, как пережившему столько невзгод и ужасов удастся сохранить рассудок в присутствии дементоров.

Кто-то, плача, зовёт из темноты, но не меня, и не ты.
Эта холодная ночь пустоты

Ему даже почудился всхлип, словно Гриндевальд уже оказался в камере среди причитающих узников морской обители. "Определённо пора завязывать с алкоголем," - сам себе попенял мужчина, - "хватает галлюцинаций и без него, низкий поклон легилиментам, расплодившимся, как садовые гномы. Скоро вообще перестану различать, где миф, а где реальность" Будто в подтверждение размышлений из приоткрытой двери в кабинет Александера, беззвучно переступая копытцами по паркету, прогарцевал кентавр не больше ладони ростом. Подняв над головой копье размером с зубочистку, получеловек запустил оружие в Гриндевальда, но оно растаяло, оставив за собой приторный аромат, заглушивший даже благоухание духов леди Элейн. Антарес нахмурился - кабинет должен был быть закрыт.  Если и правда вору вздумалось пробраться в дом Готье новогодней ночью, он будет жалеть об этом всю оставшуюся недолгую жизнь. Желая застать нарушителя врасплох, не выдавая раньше времени своего присутствия, невыразимец осторожной поступью скользнул вслед за кентавром, обнаружив ещё с полудюжину рогатых и крылатых созданий, устроивших пляску вокруг стола, как вокруг Лысой Горы. Под ногой что-то хрустнуло - Терри посмотрел вниз, на треснувший жемчужно-сливочный прямоугольник. Он поднял карту за краешек и фыркнул: с нее на Гриндевальда пялился искусно вырезанный скелет с косой. "Ну, здравствуй, приятель, давно не виделись" - поприветствовал Терри саркастически аркан, убирая его в нагрудный карман мантии. Маг выпрямился, осматриваясь и думая, где мог бы спрятаться воришка. Заметив, как покачивается плотная штора, Гриндевальд уже собирался запустить туда нечто разрушительное, но в последний момент отмел мысль атаковать невидимого недруга, допуская, что тот может оказаться всего лишь домовым эльфом. Преодолев одним прыжком разделяющее их расстояние, он распахнул портьеру.
Антарес готов был увидеть здесь даже Тёмного Лорда, но не Рашель, заплаканную и растрепанную , в ночной пижаме, словно переместившуюся из того времени, когда они едва познакомились, и самой страшной бедой для неё было отсутствие десерта на ужин. Он почувствовал себя так, будто она снова столкнула его с причала, причём он не знал, как выбраться на берег.
- Ты? - он запнулся, пробуя догадаться, что ей здесь понадобилось, - я думал, ты, - "с ним",-  пауза грозила перерасти в отдельную часть речи, - на балу, - выдохнул Терри первую попавшуюся ложь, зная, что Рашель не составит труда ее обнаружить. Они не разговаривали после того, как невыразимец вышвырнул ее из своей комнаты в Хогвартсе и стоило, наверное, попросить прощения за грубость, но в прошлый раз это лишь дало вейле повод вести себя с выходящей за все границы бестактностью. Запоздало пришла мысль о том, зачем Александер отправил его домой, будучи в курсе, что здесь находится Рашель. Вероятно, всё же заметил пульсирующую между ними напряженность, и рассудил, что разговор наедине мог бы ее устранить. Сам Антарес в это не верил.

Это холодная ночь пустоты -
Мокнут кусты, капает с крыш, падают звёзды,
Ты, если не спишь, позови меня из огня,
Если не поздно...

Отредактировано Antares Grindelwald (05.09.2014 23:38:37)

+2

4

Ночь, долженствующая принести успокоение, укутать сгорбленную фигурку мягким звездным одеялом, словно в насмешку набросила на Рашель органзу: неверную, скользкую, шелестящую. Опустевший дом дразнил фантомными звуками: неуместным рокотом отдаленного падения, приглушенными шагами по глубокому ворсу ковра, старательно сдерживаемым дыханием. Вот только девушка знала точно, в пору безудержного, безнравственного веселья некому беспокоить ее гулкое уединение. Кому она нужна в целом мире? Разве что деду. Но и его не было сейчас рядом, он поддерживал свое реноме. Конечно, репутация превыше всего. Остальные и вовсе ограничились дорогостоящими комплиментами в атласных коробках, небрежно сваленными под разлапистой елью в бальном зале Поместья. Мать прислала несколько колдографий, книгу по любовной магии (Рашель криво усмехнулась, без сожаления, с садистским наслаждением, по страничке, сжигая фолиант в камине) и два свитка нудных наставлений. Отец ограничился просьбой выслать ему «дополнительное финансовое обеспечение в связи с непредвиденными расходами». Эту записку кривым почерком без единого ласкового слова, полувейла мстительно положила поверх рабочих документов Александера. Стоило ли рассчитывать на интригующие подарки от Селестена и Антареса? Или они ограничатся данью светской вежливости? Или по рассеянности и нанесенному оскорблению и вовсе забудут о милой традиции?
Сама Рашель безуспешно пыталась лечить удушающую тоску бесконечными походами по магазинам, бездумно скупая редкие артефакты вперемешку с дорогими безделушками. Так де Фантену предназначался превосходный муляж толстого фолианта, с вырезанным тайником и рассыпающим золотую пыльцу сильфом на обложке. Если положить в него какой-нибудь предмет и закрыть, то он, как озеро гоблинов, выдавал заместо прежнего предмета новый. Так можно было получить рубин из вишневой косточки, а можно было беличий черепок вместо жемчужины. Помимо этого куратору досталась книга сказок и затейливые запонки. Почтовая сова утащила эти сокровища адресату пару часов назад, натужно ухая. Не иначе, волшебная книга материализовала что-то весьма увесистое на месте атласной розы.
Подарки Антаресу лежали невостребованными в его спальне. Несмотря на то, что каждую вещицу она выбирала с педантичной тщательностью, долго оценивая, понравится ли невыразимцу презент, девушка не могла отделаться от ощущения, что всё это не то, снова и снова отсчитывая галлеоны. Шелковая рубашка, которую так приятно будет спускать с крепких плеч. Восстанавливающее зелье, столь востребованное в его опасной профессии. Несколько запрещенных фолиантов с заклинаниями. Кулон из рога единорога, тончайшая работа, стоящая состояние – девичья фигурка, укрощающая фестрала в центре сложной паутины. Все это не больше кната в диаметре. Медальон должен был защищать от кошмаров, если его подпитывать положительными эмоциями. Готье исписала больше трех десятков сопроводительных карточек, но все слова – картонные, ненастоящие, глупые. Будто можно купить грудой подарков его прощение. В итоге у нее закончились поздравительные формы, и она вывела на карандашном наброске, где девушка в точности повторяющая движение с кулона тянулась к отшатывающемуся невыразимцу: «Пусть она хранит твой сон, если я не могу».
Она сглотнула подступающие слезы, смазывающие и без того расплывчатую сумеречность комнаты.
- Я думал, ты на балу. – Полувейла вздрогнула всем телом, судорожно вздохнула, глубже пряча лицо в колени. Это все «Оракул», не иначе. Легкий наркотический транс, и ей уже слышится его голос, такой реальный, как будто он стоял в паре шагов от ее укрытия.
- Дома лучше. По крайней мере, не приходится лицемерно изображать радость… - она отвечает с запозданием, приглушенно. Зачем вообще разговаривать с фантомом, галлюцинацией, плодом собственного воображения? Затем, что ей отчаянно хочется слышать его голос, пусть он звучит лишь в ее голове. Обмануться хоть ненадолго, поверить в зыбкое чудо так же, как в детстве верилось в пузатого Санта-Клауса, одаривающего только хороших девочек. – А ты как здесь оказался? – разве можно было спросить что-то нелепее? Но иллюзорному Антаресу она боится задавать те же вопросы, что и реальному его прототипу. Скучал ли он по ней? Все еще обижен? Готов ли он простить ей ее прежнюю бесцеремонность?
Она встает, делает неверный шаг к расплывающейся фигуре мужчины, проводит ладонями по воздуху вдоль фигуры. Он кажется таким реальным, Рашель даже ощущает стелящийся шлефом запах множества духов и полынное послевкусие абсента. – Я так скучала по тебе… - Ей так хочется ощутить под пальцами теплую щеку, хоть на мгновение, почувствовать его реальным, настоящим.  А потом провалиться сквозь него в жадную пустоту, забиться в самый темный угол, и скулить там, пока милосердный сон не даст ей благословенную передышку. – Терри… - крошечный импульс, потерянное на мгновение равновесие, и вот она уже касается его – настоящего! – Терри! – Что в этих широко открывшихся глазах, закушенной губе, приподнятых бровях? Удивление, радость, ужас, неверие, нежность, опасение. «Только не уходи, заклинаю тебе, останься! Кричи на меня, обвиняй, тягай за волосы, что угодно, только не оставляй меня. Только будь со мной». Она стоит совсем потерянная, оглушенная, давно смирившаяся с еще не озвученным приговором, а в глазах – мольба.

+1

5

В глубине любой слепой, безрассудной влюбленности растет ненависть к объекту любви, который владеет единственным в мире ключом к счастью.
© Питер Хёг  "Фрекен Смилла и её чувство снега"

- Лучше бы это оказался вор. Все было бы гораздо проще, - полгода назад Гриндевальд пообещал себе, что больше никогда не позволит Рэй подойти ближе, чем позволяют приличия. Неделю назад он это обещание нарушил, пав жертвой ревности. Неделю назад, распаленный её словами, он совершил непростительное - убил, позволив эмоциям завладеть рассудком.
С тех пор, как науськавший против него толпу Крам упал замертво, устремив неподвижный взгляд в потолок душевой для мальчиков, Антарес не желал чьей-то смерти так сильно, как в ту черную ночь, из-за которой он теперь боялся показываться Селестену на глаза. Гриндевальда не пугал вид крови, отверстых ран или синюшных пятен, выступающих на коже трупа, так как он давно приобрел профессиональный иммунитет к такого вида зрелищам, но тело возлюбленного для него было неприкосновенно, и он был в ужасе от того, что сам причинил ему вред. Отвратительная метка, знак Темного Лорда, казалась ему язвой но совершенной коже, но он сам сотворил гораздо худшее со своим собственным идолом. Он сам не смог остановиться в  извечном стремлении всех обманутых любовников, роднящем Отелло с Хосе, уничтожить источник наслаждения,  превратившийся в источник боли: "Так не доставайся же ты никому!"
Эта сцена крутилась у него перед глазами, точно его мозг был Омутом Памяти с одним-единственным воспоминанием. Он знал её наизусть, - каждое движение, слово, направление взгляда, - при этом понимая, что все это было лишь иллюзией. "Сам ли я управлял происходящим? Или Призрак вынудил меня зайти за край, подтолкнул к пропасти так, как раньше вытаскивал?"  Кошмары, которые Терри более-менее усмирил с помощью упражнений и зелий, устремились бурным потоком, точно сель, снося все защитные сооружения. Если бы Терри не опасался визита Пожирателей Смерти, которые до сих пор не могли ему простить отказ в союзе, он бы применял ночью сам на себя Incarcero, - чтобы не просыпаться в синяках и ссадинах.
Кулон, что купила Рашель, мог бы избавить его от тягостных  сновидений, но Гриндевальд и не подозревал о его существовании,  запретив себе даже распаковывать преподнесенные вейлой коробки. Выбросить не поднялась рука, поэтому он сложил их вместе с подарками, которые сам собирался вручить мисс Готье, но не решался. Несмотря на кошку, пробежавшую между ними, Терри не мог не заказать для неё нечто особенное, не один месяц потратив на  переговоры с изготовителем из Трансильвании.
Мастер специализировался на серьезных артефактах, созданных индивидуально для каждого заказчика. Для работы ему требовался не только размер пальца и окружность шеи, но также унция крови и локон - почти как для Оборотного Зелья. Антарес доверял ювелиру, так как тот был другом Геллерта и не стал бы использовать полученные материалы в неподобающих целях, но Гриндевальду стоило труда тайно и своевременно раздобыть столь специфические вещи. Впервые невыразимец применял свои навыки, что называется, для баловства, однако результат оправдал ожидания.
С виду это был самый обыкновенный девичий набор – ожерелье, серьги, кольцо, брошь и пара флаконов для эликсиров. Каждый предмет лежал в своей шкатулке, не менее искусно выполненной, чем сами украшения, но не филигранное серебряное кружево, и даже не рубины и агаты представляли собой ценность. Все объекты, обладая безобидным волшебным действием, на самом деле были крайне опасны. У каждого из них было двойное дно – так Эйвери при ближайшем рассмотрении оказывался Гриндевальдом, а Рашель – вейлой.
Ожерелье и брошь  выглядели устрашающе из-за примененных для их изготовления черепов демонов.  Мастер предлагал заменить их на черепа пикси, из-за чего они потеряли бы часть своих функций, но Антарес не стал жадничать. Эти якобы побрякушки заинтересовали бы любого легилимента. Используя брошь, можно было в прямом смысле читать между строк – то есть, вместо написанного адресатом текста, видеть то, что он хотел сказать на самом деле, или того горше – хотел скрыть за вязью эпитетов и сравнений. Ожерелье обладало похожим действием, но вместо писем анализировало речь.   Специально для чувствительных любопытных старушек обе вещицы имели дополнительное невинное предназначение. Перья сниджета позволяли ожерелью помогать хозяйке переносить небольшие тяжести, а брошь предсказывала погоду благодаря прикрепленным перьям авгурея.
Уменьшенные с помощью Reducio яблоки, использованные для создания кольца и серег, были сорваны с того самого дерева, откуда мачеха Белоснежки взяла плод, принесший смерть её падчерице (Вы ведь не думали, что всё это сказки?). Кольцо было безвредно для владелицы, но будучи погруженным в бокал, превращало любую жидкость в сильнодействующий яд. Серьги позволяли пить его без опасения. Разумеется, и здесь не обошлось без маскировки: кольцо открывало замки вместо Alohomora, если прикоснуться к микроскопическому ключику, a серьги залечивали неглубокие царапины, когда из них вытаскивали крохотные гвоздики.   
Пузырьки для зелий определяли состав налитой в них субстанции, что тут же проступал на задней стороне, под стилизованными крыльями, на которых бутылочка сама прилетала в руку без всякого Accio.  Сейчас в одном из сосудов был налит Веритасерум – в память об их первом поцелуе, а в другом – совершенно бесполезная для вейлы амортенция, – ироничное напоминание о том воздействии, что Рэй оказывала на Гриндевальда.  Гораздо важнее была этикетка на донышке  сосуда, находившегося под воздействием протеевых чар: стоило написать на ней какой-либо текст, как он появлялся на этикетке второго флакона. Рашель была вольна оставить один пузырек себе, а другой отдать, кому душа пожелает, чтобы всегда быть с ним на связи. Не желая давить на Рашель, втайне Терри, тем не менее, надеялся, что девушка выберет его, поэтому такая форма была выбрана из соображений удобства. И Готье, увлекавшаяся зельеварением, и Гриндевальд, которому требовались костерост, рябиновый отвар и прочие лечебные средства, всегда имели под рукой несколько флаконов, так что ещё один лишнего внимания не привлек бы.
Но увы, всё это валялось невостребованным, так как Терри, ничтоже сумняшеся, решил порвать всякие отношения с неверной любовницей, хоть всегда и знал, что её темперамент  непогрешимости не предполагает. Гриндевальд считал, что делает это, в том числе, для её же блага. "Кто знает, может быть, в следующий раз я захочу сомкнуть руки на её горле, а не на горле Селестена, и вскрыть её грудь, а не его? И кто знает, в достаточной ли степени она овладела легилименцией, чтобы подстраховаться, как этот непревзойденный обманщик?"
И вот она стояла рядом, он мог протянуть руку и погладить ее по щеке, а мог размахнуться и ударить со всей силы, так, чтобы никогда больше француженка не смела к нему подойти. Слова Рашель серебристой змеей ложились под сердцем, отвечая мыслям Гриндевальда, - по крайней мере, не приходится лицемерно изображать радость, - он ведь по той же причине сбежал со светского раута. Нужно уйти, отвернуться, не дать ей шанса снова накинуть удавку мне на шею…
Но вместо этого Антарес взял её за плечи и прижал к себе, целуя так неистово, словно сам стоял у себя за спиной, направив оружие и готовясь нанести смертельное проклятье за то, что попрал все свои убеждения. Её губы горчили пряным эвкалиптом: на родине Гриндевальда это растение именовали бесстыдным – потому, что ежегодно вместо листьев он, в отличие от других деревьев, сбрасывал кору, словно оголяя ствол. Пальцы мужчины скользили по телу вейлы, её кожа была скрыта совсем тонкой тканью.
Почему я здесь оказался? Потому что так было суждено. Потому что, как ни пытайся убежать от рока, всё равно возвращаешься туда, куда предначертано, словно заклинание, наложенное шварцвальдским колдуном, до сих пор действует, и ты окажешься на пороге мельницы, как бы далеко в лес ни заходил. Потому что я скучаю по тебе, ведь скучать – значит ждать, что ты вернешься. 

Gifts

Шкатулка:
http://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/5/85/572/85572556_large__MG_4358.jpg
Брошь:
http://fc04.deviantart.net/fs71/i/2012/288/7/1/feathered_bat_skull_brooch_by_necrosarium-d5hy01w.jpg
Ожерелье:
http://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/5/85/573/85573417_large__MG_4193.JPG
Кольцо:
http://fc05.deviantart.net/fs70/i/2012/066/6/2/rosarium_ring_box_5_by_necrosarium-d4s31jx.jpg
http://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/5/85/573/85573318_large_4753522_il_fullxfull_298788936.jpg
Серьги:
http://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/5/85/573/85573305_large_4753522_il_fullxfull_304493541.jpg
Флаконы:
http://fc02.deviantart.net/fs70/i/2012/050/8/a/gothic_rosarium_perfume_bottle_1_by_necrosarium-d4qam9o.jpg

Отредактировано Antares Grindelwald (13.09.2014 16:05:58)

+2

6

Ветер бывает разным – это известно даже ребенку. Бывает злым: разрушительным ураганом, торнадо, тайфуном, который сшибает все на своем пути, срывает крыши с домов, уносит несчастных в облака, а потом безжалостно выбрасывает изломанные фигурки на изрытую землю. Бывает ласковым, так теплый бриз преданно стелется за красной юбкой со звенящими колокольчиками, перебирает распущенные волосы, щекочет босые ступни первыми опавшими лепестками. А бывает ветер перемен, тот, что неслышно подкрадывается сзади, кидается на плечи, взметывает плащи и надувает паруса. Но даже если у тебя и никогда не было даже самой утлой лодчонки, он все равно найдет, куда забраться, чтобы подхватить тебя – в старый зонтик, мягкий шарф, даже в крошечное колечко серебряной сережки – ему достаточно лишь малюсенькой зацепки: потерянного ключа, забытого талона из прачечной, кружки горячего шоколада, чтобы все неповторимо изменилось. Но каждый, кто хотя бы однажды вызывал ветер, надеясь ли на лучшее или стремясь из завести и ревности разрушить что-то чужое, а может просто вздыхая от скуки за круассаном в кафе, знает – это все один и тот же ветер, и если уж ты решился его пригласить, будь готов, что он заглянет в гости совсем не той ипостасью, которую любезно зазывали на визит.
Звала ли Рашель ветер? Распахивала ли для него ставни? Оставляла ли полые трубочки-колокольчики в уединенной беседке? Нет. Но выдыхаемый ей дым клубился переменами, и маленькие волшебные фигурки, пахнущие «Оракулом» самостоятельно восславляли давно всеми позабытых богов, чьи услуги зачастую хуже наказаний.
Хотела ли Рашель перемен? Хотела. Она страстно мечтала о них, рыдая в подушку, отрешенно сидя за завтраком, бездумно пролистывая книгу. Она бессознательно понимала, хоть и отказывалась принять – перемены уже рядом, держат ее под локоток, не давая ей ни единого шанса инфантильно спрятаться  в таком уютном эгоизме. Ей внезапно стало совершенно мало его маловразумительной ревности, его взглядов исподлобья, когда ему кажется, что этого никто не видит, его едких замечаний. Все эти крошечные косвенные симптомы, которые раньше так приятно грели ее тщеславие, убеждали, что мужчина к ней не безразличен, теперь они раздражали, были лишними, ненужными, обидными. Нет, француженка больше не желала мучить Антареса, воздействовать на него любовной магией, лишать силы воли. Ей хотелось куда как более опасного, более упоительного чувства – чтобы он захотел доверять ей, захотел быть рядом, не как телохранитель, наставник, компаньон, но как мужчина, который играет ключевую роль. Рашель не хотела больше скрывать его, как будто она стыдиться своего выбора, не хотела украдкой выбираться из его спальни в предутренние темные часы, как будто в чем-то виновата, не желала называть его Эйвери – невнятной посредственностью. Когда на самом деле он был Гриндевальдом – наделенным даром, силой, яркой индивидуальностью. Готье страстно мечтала, чтобы он стал собой таким, каким знала его она и только она: смеющимся, ласковым, страстным, а иногда совершенно шальным и пьяным от близости.
Сейчас Антарес был воплощением того безумного Терри, не скованного условностями, который ласкал ее в лоне кварцевых барханов, он целовал ее так же неистово, горячечно, и она отвечала ему, тянулась всем своим естеством, перетекала вулканической лавой, раскаленной, но пластичной, вплавляла его в себя  и себя в него. Рашель совершенно не представляла, каково будет нежно гладить невыразимца по щеке за обедом или целовать его в криво вздернутый уголок губ по пробуждении, или танцевать весь прием только с ним – и высокомерно годиться «смотрите, это мой мужчина и только мой, а вас он никогда не подпустит к себе так близко». Но ветер уже здесь, закручивается вокруг, тычется в открытую ладонь, подталкивает в спину.
- Я люблю тебя, Терри… - шепот, что на грани мысли, на опаляющем выдохе поцелуя, как тень, как мираж, как отражение в кривом зеркале, но весомее галлактики. И лишь от мужчины зависит, будет ли ветер для Рашель добрым или злым. Ведь он – такой недоверчивый, такой скованный, такой всегда нелюбимый и гонимый всеми, он привыкший подвергать сомнению любую аксиому может запросто не поверить ей, а то и вовсе решить, что это очередная шутка. Но саму девушку переполняет такая нежность, такое отчаянное желание сделать его неприкаянную жизнь хоть чуточку лучше, хоть капельку светлее, что она твердо намерена отстаивать свое право быть рядом с ним. – Я буду для тебя Рей, буду кем угодно, лишь бы быть для тебя, значить хоть что-то… Терри? – ее пробивает лихорадочный озноб. Становится страшно, как на ночном кладбище в канун дня  Всех Святых. А что если она зря сказала это? А что если он испугается, уйдет, не поверит? Что если она совершила ошибку, и Антарес из-за ее несдержанности навсегда исчезнет из ее жизни?! Рашель никогда не было так отчаянно жутко, но теперь дороги назад нет, ее разрушил ураган, и француженка, сглатывая тугой комок в горле, повторяет: - Я люблю тебя.

+2

7

Она протягивала ко мне руку, которую я не знал, как взять, и поэтому поломал ей пальцы своим молчанием ©
Дж.С.Фоер, "Жутко громко запредельно близко"

Есть люди, которые забывают, что слова, - если это не заклятия, а самые обыкновенные существительные и глаголы, - набор звуков или закорючек на бумаге. Эти люди не помнят, что слова не заменяют ни эмоций, ни тем паче - поступков. Они полагают, что слетевшее с уст или с пера отражает реальное положение дел. Они придумали все эти забавные пословицы наподобие "слово - не снитч, вылетит - не поймаешь" или "что написано пером, не уничтожишь Evanesco", будто бы за всю историю существования цивилизаций не было потеряно ни единой книги и не было брошено на ветер ни единой фразы. Они считают, что словами можно сражаться, словами можно помогать, словами можно мешать.
Антарес Гриндевальд был не из таких людей.
Он был воином по сути своей, а тем, кто привык решать дело мечом и магией, чужда болтовня и словоблудие. Наследник завоевателя знал, что причиной войн становится недостаток ресурсов, а вовсе не многострочные призывы политиков, способные обмануть плебс. Наблюдая за непрекращающейся политической игрой Александра, его протеже уяснил, что большая часть сладких речей при ближайшем рассмотрении оказывается враньём. Безусловно, невыразимец признавал четвёртую власть, но понимал, что у каждого посула есть двойное дно, а твои собеседники чаще оставляют мысли при себе, нежели озвучивают их.
И он не верил в любовные клятвы.  До этого мгновения.
- Tais-toi, - он закрыл ей рот поцелуем, как обычно делала она, когда Терри начинал отнекиваться или взывать к доводам разума, и вдруг испугался языка лягушатников, на котором говорил с Фантеном перед тем, как разрезать Пожирателя Смерти, словно цыплёнка.   Мне не важно, - погрешил мужчина против истины, перейдя на английский, вовсе не собираясь признаваться в том, что впервые читал подобные слова любви однажды, на обрывке бумаги - бред впечатлительного подростка, с которым он не мог и не хотел сравнивать Рашель, в первую очередь потому, что сам изменился с тех пор, - не нужно.
То, в чём он пытался убедить себя, противоречило его действиям. Терри вдруг понял, чего хотел в эту новогоднюю ночь больше всего, - больше любых энциклопедий с заклинаниями, артефактов и  амулетов. Больше одиночества, которое казалось таким желанным в толпе разодетых индюков, и таким гнетущим сейчас. Люто не хотелось отпускать Рэй, поэтому даже, если бы вместо признаний она облила его грязью и осыпала оскорблениями, он бы не дал ей уйти.  Антарес встряхнул Рашель еще сильнее, чем, когда девушка предложила ему шведскую семью, так.
- Если это ложь – я не хочу её слышать, - Гриндевальд привык, будучи следователем, что даже его грозный вид не останавливает желающих утаить правду, и они самозабвенно фантазируют, в том числе о своих чувствах. Не одна, и не две представительницы прекрасного пола пытались изобразить внезапную влюблённость, думая, что сотрудник Министерства закроет глаза на их провинности в обмен на непродолжительный роман, и по определённым причинам сталкивались с непреодолимыми трудностями. Но Терри не намеревался ставить Рашель в один ряд с такого сорта потаскушками.
- Если это правда, - аквамариновый взгляд, кажется, пытался добраться до сердца Рашель, проверив, сможет ли жар, о котором она говорила, противодействовать холоду; тщился превратить её в лёд, как очи Медузы Горгоны превращали в камень её жертв.  Но узнать искренность не проще, чем найти среди превращённых в воронов учеников своего суженого, особенно, когда сам хочешь обмануться, - это опаснее, чем летать на драконе. 
По сценарию нужно было ответить ей тем же, открыться, что он тоже любит её, сказать, что она для него значит, признаться в той буре эмоций, что сбивала с ног похуже снежной лавины. Но Гриндевальд никогда не походил на сказочного принца на белом коне, скорее на чёрного рыцаря, которого главный герой обязан сразить, чтобы добраться до башни, в которой содержится прекрасная пленница. И было бы грубым нарушением сюжета пытаться переделать сложившиеся традиции.

+2

8

Она слушала его ответ с замиранием сердца, готовая провалиться в преисподнею здесь и сейчас. Тот ответ, что по его обыкновению был далек от желаемого. Пустота внутри нее достигла апогея, точки невозврата, когда схлопнувшееся пространство превращается в бездонную черную дыру, беспощадную, голодную. «Они слишком долго пробыли порознь, лелея каждый свои секреты. И было кое-что, о чем Гриндевальд мог только подозревать. Предсказуемый наследственный талант, дар, столь трепетно развиваемый  Фантеном часами, что могли бы быть потрачены на губительную страсть. Магглы обезличивали ее способности до «телепатии», маги называли легилименцией». Черная дыра разверзлась, злым гением втягивая сознание мужчины в себя. Рашель смеялась сквозь слезы от облегчения. Ей не нужны были его слова. В словах всегда есть фальшь, червоточина, блеф. Слова – это яд. Яд, которым сочится его затаенная боль, его едкий страх.
Рашель клялась себе не делать этого, запрещала, надеялась… но ей тоже было страшно. В сущности, между ними двоими пропасть: мировоззрение, воспитание, устои, страхи, обиды, ошибки, боль. Они разучились доверять, если и умели когда-то. И если француженка могла увидеть истину за чернотой его зрачков, то Антарес был лишен этой опасной привилегии. «Он не поверит мне, не поверит, пока не станет единоличным собственником, не запрет меня в самой высокой башне без окон и дверей. И даже тогда сомнения продолжат жрать его изнутри, пока не сотрут в порошок…» Она так и стояла напротив него, беззвучно роняя прозрачные слезы. Она не спасет его, утонет вместе с ним в бездонном мраке безумия, просто потому, что спасти от самого себя невозможно. Но француженка была готова рискнуть. «Уж лучше сгинуть вдвоем, чем всю жизнь смотреть тебе в спину и гореть в пламени сожаления».
За портретом прадеда был «рабочий» тайник Александера. Ничего в сущности криминального: полезные мелочи, которые могут пригодиться здесь и сейчас. Несколько скоропишущих перьев, статуэтка дракона, что проверяла входящую корреспонденцию на порчу и проклятия, родовая печать, летучий порох. Веритасерум.
- Тут как раз хватит на двоих. – Она делает свой глоток бесстрашно, не дожидаясь его согласия или протестов. Жест бесконечного доверия. Больше, чем он мог бы ожидать. Больше, чем она могла бы себе позволить. В открытой ладони полувейлы поблескивает флакон, приглашая Гриндевальда рискнуть. «Я не знаю, как еще помочь тебе, любимый. Не знаю, как заставить поверить. Может тебе, такому прямолинейному и нерушимому будет проще так?..»

+1

9

Люблю тебя сейчас, не тайно - напоказ.
Не "после" и не "до" в лучах твоих сгораю.
Навзрыд или смеясь, но я люблю сейчас,
А в прошлом - не хочу, а в будущем - не знаю
© В.Высоцкий

- Это становится традицией, - весьма необычной для сотрудника Отдела Тайн и наследницы величайшего интригана Франции, - хотя я предпочитаю абсент, - в отличие от других зелий, «изумрудная фея» соединялась удивительным образом с обыкновенными кошмарами Терри, вытягивая из них квинтэссенцию ужаса и растворяя видения в полынной дымке волшебства. La folie en bouteille* аннигилировало душевную болезнь Гриндевальда, как лихорадка побеждает иные хвори; как страсть к Рашель исподволь изгоняла из его сердца бесплодное увлечение Призраком.
- Не будем провоцировать déjà vu, - Терри отвёл её руку, - я слишком стар для игры в правду или желание, - Гриндевальд был старше Готье больше, чем вдвое, но они редко вспоминали об этом, так как он был слишком уж неопытен в любви для своих лет, а вейла – напротив. Но порой эта разница в возрасте давала о себе знать, -  да и что есть правда? – он забрал флакон и посмотрел на неё сквозь дымчатое стекло, скрадывающее облик девушки, - я могу выпить сыворотку, и ты услышишь то, что я думаю, - мужчина постучал пальцем по виску,  - ты можешь даже узнать то, что я чувствую, - его рука упала вниз, туда, где под саваном плотной мантии, там, где в нагрудном кармане лежал аркан мрачного жнеца, должно было быть сердце, -  при помощи легилименции, -   Терри поймал взгляд Рашель и удерживал, пытаясь определить, роется ли она сейчас в его сознании, но не смог, - но будет ли это правдой? – невыразимец пожал плечами, - не уверен, - он отставил флакон, оставшийся стоять на столе рядом с чернильницей и набором пробирок для совиных посланий. 
- Мне не нужна правда, - отрезал Терри, - и не нужна любовь, - тон его не был резким вопреки смыслу, - отец заявлял, что чувства, которые я испытываю к другим, - Гриндевальд облизнул с губ и проглотил еле заметную запинку, - мужчинам, не есть любовь, - за всё время их общения он впервые говорил с ней так много и так откровенно, - но в то же время утверждал, что любит меня, - Терри передёрнуло от омерзения, - и от этой любви становилось тошно
- Мне не нужна любовь, - повторил он, точно мантру, - и не нужна правда. Завтра она может оказаться ложью, - ещё полгода назад Терри об этом не задумывался, но неудавшееся самоубийство словно сорвало покров с тех мыслей, что гнили в глубине, - завтра ты можешь оставить меня и быть с другим, - он подошёл ближе и, взяв её за локоть, притянул к себе, -  пусть кто-то считает это изменой или предательством, но  только от меня зависит, чем это считать. Мне не нужны твои клятвы и не нужно, чтобы ты стала моей женой, - Гриндевальд покачал головой, - но мне нужно, чтобы сегодня ты была со мной, - неровный, отрывистый поцелуй обжёг ей губы, - сегодня это будет нашей правдой.

* безумие в бутылке

+2

10

Француженку трясло, все ее естество бурлило и протестовало, как отлично взболтанное, перебродившее молодое шампанское, что рискует разнести вдребезги бутылки от одного неловкого сотрясения. Но вместо того, чтобы аккуратно «вскрыть пробку», задать все наболевшие вопросы и получить на них гарантированно честные ответы, Гриндевальд продолжал с отчаяньем безумного «трясти злополучную бутылку». Рашель переполняла целая гамма противоречивых чувств, они боролись в ней за главенство, разрывали на части и совершенно не давали девушке выработать рациональную тактику поведения, чтобы в худших традициях их отношений не разрушить все до основания. Солировала обида: прежде всего за все прошедшее, не до конца вытравленное из сердца, отказ от очевидно удобного решения с сывороткой правды лишь усугублял положение. Подевали раздражение («какого гриндлоу ты здесь забыл в новогоднюю ночь?!") и боль («перестань меня мучить, перестань, перестань же! лучше бы тебя не было!»). Сейчас она мечтала, чтобы он провалился прямо сквозь паркетный пол напрямую в преисподнюю, и отчаянно боялась, что и впрямь провалиться.
«Ну почему, почему, почему ты всегда всё усложняешь?!» Готье мужественно молчала. Прежде всего, чтобы не наговорить лишнего. Вообще ничего не начинать говорить, иначе ее будет не остановить, сыворотка правды неприятно холодит артерии, провоцируя завалить Антареса ненужными признаниями и упреками. Вероятно, именно это и ранило полувейлу сильнее всего – его нежелание услышать ее, принять ее чувство. Было в этом что-то потребительское, унизительное, обидное, до защипавших глаза слез. «Мерлин, какая же я дура! Отчего-то возомнила себя нужной и важной. Так мне и надо, чтобы не забывала свое место». Она попыталась вывернуться из его неожиданно крепких объятий, но смогла лишь отвернуться, пряча лицо в полумраке. Ее затопило безграничное отчаянье, смывшее все прочие эмоции и желания, кроме одного остаться одной, раствориться во мраке кабинета и просидеть тысячу лет, баюкая собственную боль.
- Уходи, пожалуйста… - голос слабый и бесцветный, ни капельки жизни, одно лишь дрожание. – Тебе не нужна моя правда, моя любовь… - едва слышный всхлип, - а я не он, никогда не стану им, не смогу дать тебе то, чего ты так маниакально хочешь… Прости меня, Терри… - кажется, сейчас она просто упадет, потому что вместе со словами ее покидают и силы.  Есть вещи, которые невозможно принять сразу, и даже по прошествии некоторого времени. Времени у нее будет предостаточно.  – Сегодня - это слишком мало. – Рашель разворачивается к мужчине и касается уголка его рта своими плотно сжатыми губами. В этом страшном подобии на поцелуй вся горечь несбывшихся надежд, весь яд израненного сердца и терпкая смерть грядущего расставания. – Прости…

+1

11

Как будто в любви можно что-то понимать. Можно понимать лишь,  когда  ее нет, когда вместо любви - одно понимание
© Феликс Кривин

Среднестатистический мужчина считает женщин опасными дикими зверушками, не поддающимися дрессировке, несмотря на то, что те долгое время живут рядом с человеком.  Общеизвестно заблуждение, что геи понимают женщин лучше, и поэтому любая девица мечтает заиметь себе в приятели представителя нетрадиционной ориентации, забыв задать себе вопрос, а почему, собственно, в таком случае они предпочитают противоположному полу свой. Такое извращение, как влюбившийся в женщину гей, могло породить лишь волшебное общество, привычное к миксантропическим коктейлям вроде гиппокампов, русалок и кентавров. Подобные аномалии противны природе и сопряжены с многочисленными трудностями, так как, создавая подобный гибрид, магия, к сожалению, не озадачивается вопросами последующего существования своего детища.
Будь воля Гриндевальда, он бы не стал разбираться в хитросплетениях женской психики, словно богомол, вынужденный освоить охоту с помощью паутины. Пытаясь понять Рашель, Терри чувствовал себя как скрывающийся от закона маньяк на приёме у психиатра, отчаянно придумывающий адекватные объяснения картинкам Роршаха. Каждый раз, как Терри казалось, будто бы он поймал волну и балансирует на гребне, доска выскальзывала из-под ног и пена заливала глаза. Правила менялись без предупреждения, а ключи, которые он подобрал к девушке, не подходили к замкам, потому что их успели сменить. Вопреки стереотипам именно такого рода отношения  идеально подходили невыразимцу, для которого вся жизнь была полем битвы. 
Находясь во власти предрассудков и противоречивых истин, составлявших основу его мироощущения, Гриндевальд был не в состоянии обратить внимание на то, что Рашель в свою очередь было не легче исследовать искорёженную карту темперамента невыразимца. Едва ли, устраивая  маленькую шалость в Бразилии, она могла предугадать, каким испытанием окажется для неё эта связь, которая должна была стать краткой и несерьёзной. Его непредсказуемые, а порой и жестокие поступки выбивали из колеи. Общение с Гриндевальдом представляло собой бесконечные обьятия с кактусом, что ежедневно выращивает себе новые шипы. Для шестнадцатилетней аристократки, вынужденной мириться с его повадками в духе Маугли, её успехи были прямо-таки выдающимися. До тех пор, пока между ними не вклинился Фантен, Рашель идеально справлялась. Играть же роль стороны этого бермудского треугольника стало невыносимо. В связи с этим у Терри была для неё важная новость.
- Я уйду лишь вместе с тобой, Рэй, - мужчина пресёк попытки высвободиться, - ты не той комплекции, чтобы вышвырнуть меня из комнаты, так что месть не удастся, - девушка поникла в его руках,  совсем не напоминая ту задорную Коломбину с фотографии в приёмной Александера. Видеть её в таком состоянии было больно, особенно учитывая, что он был в этом виноват.
В последние полгода Гриндевальд устроил Рашель настоящий контрастный душ, то согревая неуместной нежностью, то обливая  ледяным отчуждением. У него не было намерений запутать её, но тот, кто сам заблудился, ведёт во тьму всех, кто идёт с ним об руку. А вейла упрямо шла, невзирая на предупреждающие знаки.  В этом они были похожи с Фантеном, однако цели их были диаметрально противоположными. Если Призрак мечтал оказаться в самой чаще, то Рашель собиралась вывести Антареса оттуда. Он вдруг особенно остро осознал это и свернул с погибельной тропы.   
- Хорошо, - Терри сдался, - будет, как ты хочешь, - он взял флакон, допивая остатки Веритасерума. Зелье разлилось по венам предательской слабостью. Не это ли самое достоверное из доказательств любви – открыться, ослабить защиту, согласиться подвергнуть себя испытанию? Далёким воспоминанием в ушах Гриндевальда звучал клёкот воронов, среди которых девушка должна была выбрать наречённого и погибнуть в случае ошибки от руки хозяина чёрной мельницы.
- Я убил Селестена, - коварный раствор подтолкнул разъяснить претенциозное утверждение, - не наяву, как оказалось, - тем не менее, в голосе невыразимца не было облегчения, - но он всё же стал для меня Призраком наяву. Я слишком хорошо помню его посмертную маску, и теперь это лицо является мне только в кошмарах, - Слава Мерлину, в отличие от заклятия (довольно жестокого, по мнению Гриндевальда), заставлявшего свою жертву безостановочно говорить обо всём на свете, Сыворотка Правды всё ж оставляла выбор. Исключение составляли вопросы – если уж его задали, ты был обязан ответить. Гриндевальд со страхом ждал вопросов Рашель.

Отредактировано Antares Grindelwald (10.05.2015 13:09:50)

+3

12

В диалоге с невыразимцем ей все время казалось, что она качается на гигантских качелях: только что стремительно летела вниз, готовясь разбиться вдребезги, как брошенная с вершины Эйфелевой башни фарфоровая ваза, и вот уже возноситься в небеса, опаляя ресницы солнцем. Чтобы там себе не думал мужчина, полувейла больше всего на свете сейчас хотела соскочить с этой адской карусели. Сколько раз она орошала слезами кабинет за сегодняшний вечер? Сколько раз наивно верила в благополучный исход? Но Антарес упорно использовал тактику лучших невыразимцев, уверенно путая следы, меняя показания и запутывая жертву. В этой роли он был блистателен, Рашель чувствовала себя выжатой и апатичной, опустошенной, как после неистовой истерики. "Хотя почему "как"? Я и есть истеричка, самая настоящая. То плачу, то смеюсь. Может, в том и состоит его коварный план - довести меня до невминяемости и сдать в дом терпимости? И никаких проблем и нервотрепок больше?"
- Месть? - слабый смешок прорвался сквозь сдавленное горло. - Глупый, - она потерлась щекой о его жесткую ладонь, поцеловала растрескавшимися губами в основание мизинца. - Как же ты не понимаешь? Я не хочу мстить, рушить, причинять боль... но и сама страдать тоже не хочу. Я запуталась в нас, понимаешь? Я не могу осчастливить тебя насильно... сегодня ты подманиваешь меня, как бродячую голодную собаку, а завтра вышвыриваешь обратно в дождь. - француженка развернулась в руках мужчины, ища его взгляд, а он, поддавшись внезапному порыву, рискнул выпить зелье. "Рядом с тобой мне нужно пить Феликс Фелициус, а не Веритасерум, может тогда у меня появиться хоть какой-то шанс". Готье смотрела на мужчину с болезненной нежностью, совершенно не зная, что делать. Она думала, что это он будет задавать вопросы, прояснять неясные моменты, принимать решения, вершить их судьбы... но вместо этого он вверил эту тяжелую привилегию Рашель. "Мне снова предстоит тянуть нас прочь из бездны, погружаясь всё глубже в нее". Пока вейла пыталась придумать хоть один вопрос, сформулировав его правильно и корректно, Антарес заговорил сам, внезапно выбрав из всех возможных вариантов тропинку толщиной в волос, что натянут над бесконечной пропастью.
- Я знаю, - отмахнулась Рашель от признания в убийстве, как от назойливого насекомого. Следующий вопрос вырвался сам, помимо  воли, криком души. - Почему ты сейчас говоришь о нем? Когда можешь говорить о нас... - в глубине души она знала ответ. "Без Эмме нет нас, мы слишком плотно связаны, спутаны, замешаны, и уже нельзя разделить сросшихся сиамских близнецов... Отсекать нужно было раньше, но мы не могли и не умели..." - Знаешь, неважно... - будто можно отмахнуться отказом от ответа от действия сыворотки правды. - Всё неважно, кроме одного - чего хочешь ты Терри, ты сам? Как хочешь прожить свою жизни? С кем-то или один? - Француженка попыталась выбрать единственно верную на свой взгляд тактику, заставить невыразимца ответить ей и самому себе на вопросы, которые он сам себе никогда не задавал. И не задаст. И именно его ответы, без лукавства и шелухи надуманного долга, определят, есть ли у них будущее, и нужно ли оно кому-нибудь.

+2

13

Тень отвращения ищу в твоих глазах,
Побеги страха, отраженья боли –
Но ты взираешь на меня… с любовью?
Прости, я веру потерял свою впотьмах. ©

- Потому что он слишком долго был частью меня. Иногда мне кажется, что в своих путешествиях по моему сознанию Призрак забыл там нечто, словно гость, оставивший в передней зонт. Я хочу, чтобы ты нашла эту вещь, уничтожила или даже оставила что-то взамен, чтобы заполнить пустоту, - Гриндевальд подумал, что с момента его появления на свет мало кого интересовало его мнение и желание. Андреас его считал инструментом вроде ножа, не имеющего право на выбор жертвы. Геллерт полагал, что будет лучше, если внук научится не идти на поводу у своих эмоций. Александер, будучи прирождённым руководителем, сумел сделать свои цели и задачи устремлениями Антареса, избавив от необходимости беспокоиться о будущем, равно как и от мук совести по поводу чужих страданий.  Наёмник умел причинять боль многими способами.

Сквозь прохудившуюся крышу сарая проникал холодный лунный свет, выхватывая красивое женское лицо, обрамлённое каштановыми кудрями. Акация, вросшая ветвями в проломленную в деревянной стене дыру, заливала низенькое строение сладковатым ароматом, контрастирующим со свежим парфюмом брюнетки с нотками сандала и лайма. От мужчины должно было пахнуть потом, но он, по всей видимости, не волновался. Дневная жара отступила,  и воздушные волны были той самой температуры, что позволяет не задумываться о ней. Гораздо сложнее было не думать о другом. Ночные мошки стрекотали, обеспечивая музыкальное сопровождение, но встреча девушки с мужчиной, к её сожалению, свиданием не была.
Тугой веревочный узел стянул запястья так, что она вскрикнула.
- Тебе, что, Incarcero неизвестно? – прошипела брюнетка, метнув скорпионий взгляд на негалантного кавалера, - или ты из этих, - она поджала губы, - со специфическими вкусами? Ну точно, чёрная кожа, ремни, застёжки, - скрытый в тенях человек не только не взбеленился, как она рассчитывала, но даже не шелохнулся, неторопливо снимая мантию, которую пленница только что описала, и закатывая рукава рубашки со странными пуговицами в виде вписанного в круг треугольника, разделённого биссектрисой.
- Побереги дыхание, - в другое время от этого глубокого голоса у неё свело бы низ живота, но сейчас по спине муравьями побежали мурашки, - тебе много до утра придётся говорить, -  из переплетения тренчиков на предплечье, более всего напоминавшего маггловскую кобуру, собеседник вынул, вероятно, самую короткую волшебную палочку, что она видела, - и в твоих интересах стать свидетельницей как можно меньшему количеству заклинаний, что мне известны, - отсутствие какой бы то ни было угрозы в тоне указывало на то, что не состоявшийся мучитель не блефует, - потому что показывать их я буду на тебе.
Она предостерегала его не связываться с её покровителями, - он и бровью не повёл. Она скостила себе пару лет, притворившись несовершеннолетней, - он усмехнулся, не приняла ли она его за представителя ювенальной юстиции. Она выставила себя невинной жертвой – он отозвался, что, в таком случае, у неё нет причин скрывать нужную информацию. Она огласила последний козырь предложив своё тело, но он покачал головой:
- Если бы я знал, что данные, которые мне поручено выяснить, у тебя между ног, ты бы уже лежала распяленной, как утка на вертеле, - она почти физически ощутила металлический штырь, пронзающий её, словно осиновый кол Дракулы. Её палач по всем признакам отличался тем же добросердечием, что и небезызвестный граф. Но она была не готова пойти на поводу у предчувствия, что этот человек скорее порежет её на кусочки, прокипятит и процедит раствор сквозь марлю, чтобы найти истину, но не отступит.
- Меня учили противостоять Crucio, - сообщила она, словно золотая медалистка троечнику.
- Ты удивишься, чего можно добиться, не переступая непростительной черты, - снисходительно отозвался он и принялся за дело, демонстрируя, что в то же самое время, когда её учили терпеть боль, его учили её причинять, и он усвоил уроки гораздо лучше. Когда занялась заря, она обмякла в руках истязателя, чувствуя себя куском глины, из которого он мог, словно бог в шестой день творения, вылепить всё, что угодно.
- Ты не инквизитор, - прошептала она, поражаясь, что горло может издавать звуки после всех тех криков, что исторгло, а затем после сбивчивого потока признаний, не иссякшего до тех пор, пока она не убедилась, что он не собирается продолжать пытки, - ты ходячий кошмар, - он впервые позволил себе улыбку с той самой минуты, как переступил порог.
- Я действительно часто использую свои кошмары, - доверительно сообщил он, смывая кровь с рук в лохани для скота. Она никогда не сталкивалась с тем, чтобы так виртуозно сочетали физическое, психологическое и магическое насилие. Так, словно это не досадная необходимость, а искусство или талант, передающийся из поколения в поколение. Он даже мог не убивать её и не надевать маски – вряд ли она осмелится когда-нибудь описать его лицо в страхе, что он вернётся и всё может повториться. В мозгу, мало соображавшем после ада наяву, неприкаянной бродила шальная мысль:
- Ты говорил, что я похожа на твою возлюбленную, - тихо произнесла она, - почему тогда в тебе нет ни капли жалости? – он посмотрел на неё так, словно она спросила, почему люди не ходят вверх ногами, и четверть часа молчал, одеваясь и заметая следы ночной драмы. Она уже смирилась, что он так и уйдёт, но он обернулся, зная, что пойти за ним она не сможет – если вообще сможет ходить.
- Я люблю её потому, что ей не нужна ничья жалость. Жалость ценится дешево. Вся жалость мира не стоит и ломаного кната.


В альбоме воспоминаний Гриндевальда было множество подобных страниц, которые Рашель могла беспрепятственно перелистывать, и он до сих пор не понимал, почему она не пытается их вырвать и брезгливо не отворачивается. Да, её выбор пассий был своеобразным: Фантен, к примеру, был Пожирателем Смерти и то, что он делал с людьми, было, если задуматься, не менее жестоко, но поступки легилимента были завуалированы, словно соль его любимых сказок. Француз не опускался до рукоприкладства. То же, что делал Гриндевальд, было чистым изуверством, далёким от мира юной аристократки. 
- Я хочу, чтобы ты осталась со мной, но цена может оказаться непомерной, - пальцы Терри скользнули по её шее сзади и спустились по спине, выделяя позвоночник, словно стержень, - ты сильная.  Я бы не позволил этого сделать никому другому. Но ты сама должна решить, оставить ли его в моей голове или выгнать. Это наверняка будет непросто, - он бы не стал предлагать этого, не управляй им предательское зелье, заставляющее быть откровенным.

Отредактировано Antares Grindelwald (12.07.2015 23:18:14)

+3

14

На что она надеялась, подвергая дорогого ей человека суровому испытанию правдой? Зачем дрожащими руками начинающего хирурга-любителя решила препарировать его душу? Почему сама толкнула его на дорогу в одну сторону?
Пожалуй, Рашель делала это из тех самых благих намерений, что обязательно ведут в ад склонных к снисхождению. Она желала, чтобы невыразимец наконец-то разобрался в себе, расставил приоритеты, согласился с желаниями. И он с внезапной покорностью доверился ей, доверился сверх меры, бездумно, безоглядно. Безумно. И теперь разбираться предстояло ей. Девушка болезненно смежила веки, закусила до крови губу. От прикосновения Антареса расходились волны тепла, но пальцы были холодны как лед. У нее была тысяча объективных причин отказаться, и еще миллион необъективных. В конце-концов, такие вещи должны делать профессиональные мозгоправы, с подстраховкой, с технологией, с навыком, а она всего лишь неопытная девчонка, ставшая на путь легилимента какие-то полгода назад. Она даже приблизительно не представляла себе, что от нее требуется, как это делать, чего остерегаться. Будь Селестен рядом, он бы наверняка дал отличный совет, а то и поучаствовал в эксперименте, но сейчас зельевар был персоной нон-грата.
А еще были ее, Рашель, страхи. Потаенные и стыдные, в которых она бы не призналась Антаресу ни за что: Селестен был их общей ядовитой страстью, почти одержимостью. Очевидным был тот факт, что фигура зельевара не только разводила полувейлу и невыразимца по разным сторонам барьера, но она же и объединяла их. Общие страхи, общие желания, общая привязанность. А что если удалив «якорь» Фантена, они потеряют какую-то общность? Что если Терри, очистившись, будет требовать того же и от нее – вымарать Сказочника из ее жизни? Начнет изводить придирками и ревностью, в конце-концов, покончит с Эмме радикальным и уже единожды испробованным способом? «Как же всё сложно».
Готье должна была отказаться, просто потому, чтобы не запутывать этот адский клубок взаимоотношений еще сильнее, но несколько минут назад она сказала мужчине ту опасно сакральную фразу, которая награждает ответственностью и обязательствами. А значит, она просто не имела морального права отказать ему в помощи. «Это будет одним из самых сложных выборов в моей жизни».
- Я не знаю, как это делать. Не знаю даже, делал ли кто-нибудь что-то подобное раньше. Мне придется пересмотреть тысячи воспоминаний, практически прожить с тобой полжизни заново. А ведь есть еще подсознание, сны. – Она погладила его по щеке, стараясь одновременно утешить и показать, что в случае необходимости будет с ним до конца. – Ты готов пустить меня везде, в каждый закоулок сознания? Готов потратить на это месяцы, а то и годы? Готов к тому, что у меня может не получиться? Я могу попытаться найти «якорь», если он есть, но я никогда не смогу выгнать его из твоей головы, потому что он будет жить в твоих воспоминаниях и чувствах. Но я могу попробовать.

+2

15

The cage is already there around the bird ©
Все мы живём в одном и том же мире, но каждый воспринимает его по разному, будто ребёнок, одевающий голую куклу в балерину, русалку или пожарного. Мы заклеиваем страницы книги жизни с иллюстрациями, которые нам не приглянулись, листая лишь те, которые нас устраивают. Мы отказываемся с упорством дальтоника от веера цветов, обходясь ограниченной палитрой. И каждый удаляется в отредактированную версию вселенной, лишь изредка делая попытку заглянуть в гости к другому. Но чаще мы превращаем нашу обитель в непроницаемый кокон; бункер, где нет места чуждому; стену, которую начали наши родители и учителя, а закончили мы собственноручно.
Мир Гриндевальда не пропускал солнечный свет, мир Селестена - полон отражающих его зеркал, а мир полувейлы - погружен в томные лиловые сумерки с редкими алыми всполохами страсти. В мире Антареса маршировали армии, пахло гарью, со скрежетом сталкивались воли и взгляды. Мир Фантена распространял вокруг себя ароматы одурманивающих зелий и был населён сладкоголосыми сиренами, за коралловыми губами которых притаились острые клыки. Мир мисс Готье пульсировал сочным фруктом, полным сладкого сока, только и ждущим, пока она протянет руку, его срывая.
Вейла - существо такое же неуловимое, как призрак, и Антарес уже сталкивался с нежеланием Рэй обсуждать и, главное, делать нечто серьёзное. Её явно испугала откровенная просьба. В то время, как Гриндевальд обращал всё вокруг в смерть и войну, девушка во всём видела игру и ни к чему не обязывающий танец. Любовники были для неё не будущими претендентами на супружеское ложе, а партнёрами в мимолётном вальсе (поэтому попытки Александера выгодно выдать её замуж раз за разом проваливались). Пожиратели Смерти расценивались, как фишки на картонном поле. 
Антарес не мог донести до Рэй, что для многих ставка в этой партии намного выше горстки фальшивых галлеонов. В этом отношении к разразившемуся конфликту Селестен и Рашель были скорее союзниками, нежели врагами. Но Рашель была не только вейлой, но и человеком. Был ли человеком Фантен - большой вопрос. По крайней мере, Терри был не тем, кто мог разбудить в нём человечность. И Гриндевальд был рад, что Рэй удаётся удерживать на поверхности остатки гуманности в нём самом.
- Ты уже просмотрела добрую половину моих воспоминаний,  - заметил Антарес, который, сначала застукав Рашель за перечитыванием дневника и устроив скандал, с каждым разом поимки с поличным все спокойнее относился к её кражам его впечатлений, - а стереть их можно при помощи Obliviate и его аналогов. Я помогу найти нужный, - изобретением новых заклинаний Антарес не увлекался, но собирал их и осваивал, будто коллекционер, охотящийся за оружием разных стран и эпох, - к тому же, может и не стоит стирать всё, - он тяжело вздохнул. Ощущения были похожи на беспокойство пациента, готовящегося к сложной операции. Благодаря одной такой у Гриндевальда  уже было два сердца, но и они не могли справиться с чувствами, в которых он путался, как первокурсник в первых движениях волшебной палочкой.
- Нужно только начать, - проговорил Антарес твёрдо то ли ей, то ли самому себе и оглядел тёмный кабинет, не особенно похожий на больничную палату или другое помещение, подходящее для рождения заново, - здесь неуютно. Я будто под пристальным взором твоего деда, хотя его здесь и нет.

+2

16

And if I told you that I loved you
You'd maybe think there's
something wrong
I'm not a man of too many faces
The mask I wear is one

«А что если я просто растворюсь? Стану еще одним кошмаром? Или еще хуже – посредственным эпизодом, о котором и вспоминать-то стыдно?» Сомнения, неуверенность, смятение – всё то, что Антарес взращивал в ней своей строптивостью, сейчас оно выпустило зубы, как стая боггартов, вырвавшаяся из пыльного сундука. Рашель чувствовала себя чахлым кустом, который выкопали из жирной плодородной почвы и оставили на пропечённых скалах с оголёнными корнями – выживай на скудных камнях как сможешь. Или не сможешь. Грядущая авантюра грозилась уничтожить обоих: мужчина мог потерять «столпы» своей личности, а француженка – и вовсе сгинуть в его сознании навсегда.
«Интересно, разберется ли дед в том, что произошло, если найдет два пускающих слюни овоща?»  Рашель нервничала до внезапно проснувшейся икоты, сотрясающей тело неприятными судорогами. Ее пальцы принялись вслепую шарить по столу в поисках мундштука, чтобы занять руки и унять постыдную дрожь, но вместо этого с медным переливчатым звоном опрокинулась чернильница. Пальцы окрасились зловещим черным, будто она уже начала погружение в бездну его безумия. Дурной знак. Дурная идея. Дряной вечер.
- Здесь неуютно. Я будто под пристальным взором твоего деда, хотя его здесь и нет.
- Кажется, в этот раз дед переиграл сам себя, взрастив монстра, которого уже не контролирует. – Конечно, Рашель не подразумевает саму себя, но те отношения, которым Александер так опасно поспособствовал. Думал ли он, в какие дебри заведет Рашель и Антареса эта странная связь? – Пойдем… в спальню? – Там привычно, безопасно, уютно, а еще она максимально удалена от дедова кабинета, и можно отсрочить неизбежное еще на пару минут. Сейчас француженка как никогда остро чувствовала свой возраст, подспудно понимая, что сложность задачи граничит с фантасмагорией, но отчаянно прогоняя сомнения прочь – иначе они сотрут те и без того призрачные шансы на успех, на которые она еще смеет надеяться.
- А ты не боишься?.. Не боишься, что у меня получится? Сможешь ли ты жить без него? – Удивительно, она никогда не ревновала Антареса к Сказочнику, хотя всегда осознавала болезненность его привязанности, он просто присутствовал в жизни невыразимца: незримым собеседником, желанным любовником, лейтмотивом страданий. Гриндевальд часто пытался смотреть на себя глазами Селестена, хоть и не признавался в этом себе. «Просил ли он Эмме так же стереть меня?» Она тряхнула волосами, прогоняя жужжащий страх.
- Попробуй пока выбрать воспоминания, которые могут стать отправной точкой. Что-то максимально острое, личное, стыдное. - «Как наша с тобой первая близость».

+1


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Прошлое » Ночь закончится рассветом


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC