Hogwarts: Ultima Ratio

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Неоконченные эпизоды » Show me your teeth


Show me your teeth

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

- дата: 17.05.2002
- место: обиталище стаи Сивого
- участники: Струпьяр, Лаванда
- внешний вид: по необходимости в постах
- краткое описание: король умер, да здравствует король! Поттер повержен в Битве за Хогвартс, Орден Феникса разорен и разбросан по разным уголкам мира, хотя в большинстве своем - мертв. Британия во власти Пожирателей, и уже четыре года в стране царит совершенно новый режим, медленно выползая за рамки магического мира. Лаванда, в 98-ом лишившаяся всего, "заботливо удочерена" Сивым и уже четыре года пребывает в его стаи. Впрочем, веселее было бы умереть.
- примечания: нецензурная лексика, сцены морального и физического насилия, различная грязь и чуть-чуть мимими - все возможно.

Отредактировано Lavender Brown (17.02.2015 22:41:10)

+1

2

Люди привыкли читать сказки и всегда ожидать победу добра в конце. Каждый раз они надеются, что победа будет на стороне светлых сил, что темнота будет повержена... Но не в этот раз.
Четыре года. Четыре года Магическим Миром правит Темный Лорд. Мальчишка Поттер был убит. Все его приспешники и последователи либо в бегах, либо мертвы, либо выполняют роль рабов и игрушек победивших. А те, кто никогда не сомневался в мощи их господина, те, кто слепо шел за ним, вылизывая пятки, теперь купаются в беззаботной и разгульной жизни. Магглорожденных истребляют как евреев во время холокоста. Полукровкам подмешивают чистую кровь для баланса... Идеи наичистейшей расы взяли свою нишу и теперь висят над всеми, угрожающе подвывая...
Все изменилось. Устои, принципы, законы... Авада Кедавра отныне не может быть запрещена. Круцио - цветочки, по сравнению с тем, что придумали за эти года. Империо - основной инструмент влияния. Более гуманный, нежели насилие...
Что же стало с Хогвартсом? Это уже не светлая Школа Волшебства и Магии, где детишки семь лет радовались жизни. Это Академия Темных Искусств, где выращивают орудия для убийств и рабов общества. Аристократы, чистокровные... Полукровкам туда вход лишь за очень большие деньги...
Вернемся к тем, кто когда-то стоял на стороне Мальчика-Который-Теперь-Мертв... Рыжего пацана и всю его семейку вырезали сразу, даже не задумываясь. Грейнджер допытали до состояния овоща и бросили в Мунго, доживать остатки своей жизни в бессознательном состоянии. Струпьяр частенько навещает свою "игрушку", во имя корыстных целей. Это отныне не карается ничем. Она все равно никому уже не нужна...
Сивый так же завел себе развлечение. Вот уже года два в доме двух бывших егерей живет очаровательная блондиночка-шавка, которая даже в оборотня не до конца смогла обратиться. Бывших егерей, спросите вы? Да, именно. Отныне Струпьяр и Сивый стоят на высоких постах городской охраны. Они теперь не только занимаются отловом людей, которые когда-то боролись против, но и заведуют целыми пятью отделами.
Так что же с блондиночкой? Лаванда Браун. Бедняжке просто не повезло и она попалась в когти и клыки взбешенного оборотня, в ту Битву. Лечили ее потом в Мунго... Да без особых успехов. Так и живет полу-оборотнем, мучаясь во время приступов. Сивый ее считай "удочерил", сочтя это разумной идеей. Но Струпьяр эту идею разумной вовсе не считал...
Первое время он откровенно издевался над девушкой, считая ее не более чем просто животным. Но после нескольких разговоров с Сивым, Скабиор нехотя, но прекратил унижения и истязания ее, итак изрядно потрепанного, сердца. Презрение и неприязнь читались в его глазах, когда он видел Лаванду, лежащую на диване в гостиной. Так и хотелось швырнуть тапок. Но спустя время он привык к ней, проникаясь небольшой симпатией и сочувствием. Все таки нелегко ей было. Да, доходило до ругани и даже драк, но в конце концов. егерь стал относиться к ней более тепло. Сам не знал, почему. Плюс, девчонка, будучи недурной на внешность, весьма стала его цеплять, ибо, как известно, мужчиной он был падким на женскую красоту.
***
Теплый майский день подошел к своему концу. Этот вечер Скабиор планировал провести в палате с его личной одержимостью, что когда-то была самой умной студенткой Хогвартса. Но узнав, что с девушкой проводят эксперимент, плюнул и вернулся домой. Так что настроение у него совсем не ахти. Его лишили еженедельного визита и сказать, что он был в ярости - ничего не сказать.
Дверь с грохотом распахнулась. Тихо матерясь, мужчина, не снимая ботинок, захлопнул ее вновь и пошел сразу на кухню, где в баре стоял потрясающий ирландский эль, привезенный им из Дублина. Прислушавшись к тишине, оборотень потянул носом - Лаванда была дома. Собственно, где ей еще быть? Из дома ее выпускали только лишь на поводке и в компании либо самого Сивого, либо Струпьяра. Поставив на стол бутылку, мужчина рявкнул:
- Эй, дорогуша?! Я не понял, а где виляние хвостом и мои тапочки? Соскучилась по конуре на заднем дворе? - да, было дело. Особенно в первый год, когда Браун никак не хотела мириться со своим нынешним положением. Откупорив крышку, Скабиор уселся на стол и сделал несколько глотков, блаженно прикрывая глаза.

Отредактировано Scabior Snatcher (18.02.2015 00:54:13)

+1

3

Вкус сырого мяса на языке, руки, по локоть в крови, дощатый пол вместо кровати – какие только бонусы ни получаешь, записавшись в бандитскую шайку Сивого. Ничего из этого Лаванда не просила, но все это стало привычной необходимостью. От приготовленных продуктов желудок выворачивался наизнанку, за жалость и милосердие в потрепанном тельце убавлялось целых костей, спать на кровати почему-то мешала гордость, и это было единственным ее выбором, как будто ее отказ – с вами я не возлягу на пуховых перинах – и правда мог кого-то убедить. Впрочем, целых костей оставалось все меньше, принципов тоже, и привычка спать на полу оказалась единственным, в чем Лаванда осталась себе верна. Она изменила всему: чувству собственного достоинства, вере друзей в нее, убеждениям светлой стороны, надежде на чудо, - безусловно, чтобы выжить, но в ее глазах подобная мотивация нисколько ее не оправдывала. Лаванда ненавидела себя настолько же, насколько, по непонятным теперь причинам, продолжала цепляться за жизнь. Вымученную, никчемную, несущую только разочарование и серые рассветы, тухловатый запах и монотонные голоса – ее нынешняя реальность, больше похожая на заточение без права амнистии и помилования. При прочих равных Лаванда предпочла бы химическую сыворотку или эклектический стул, но Сивый ее не спрашивал; ни когда забрал из разрушенного Хогвартса, ни когда притащил в свою тогда еще убогую лачугу, ни когда насильно заставил стать частью стаи – голоса у нее не было.
Она пробовала говорить – когда-то в Мунго, цепляясь за людей в ярко-желтых халатах (почему никогда раньше она не думала, что ярко-желтый – цвет безнадеги?) и умоляя, чтобы они не отдавали ее новоиспеченному начальнику городской охраны; пробовала и позже, неизменно получая за это гневный взгляд членов стаи, терпкие пощечины Сивого, безвкусные заклинания Струпьяра. И в итоге замолкла вовсе, изредка подавая голос, когда Сивому хотелось с ней пообщаться. Обыкновенно для того лишь, чтобы ужесточить ее чувство омерзения к миру и неприязни к самой себе. «Понравилась тебе сегодня охота?» - удовлетворенно-заботливо, проникновенно, любящий отчим, мать его. «Я сделаю тебя подобной мне», - каждый раз молча сообщал он, а Лаванда вопреки становилась бездушным, бледным, меланхоличным, тошнотворно молчаливым приложением к дому, проводящим большую часть жизни на диване или дощатом полу. И при таком раскладе даже ей не было странно, что охота действительно нравилась: заводяще-хищная, движущая, возбуждающая и пробуждающая все, что усыпляла диванная жизнь – на какие-то два-три часа она переставала себя ненавидеть. Потом, когда приходил здравый смысл, инстинкты смывались из головы и с рук вместе с кровью, ненависть возвращалась, накатывала волной, но каждый раз все повторялось, потому что Лаванда по-прежнему хотела жить. Непонятно для чего, неизвестно как; потому только одного приказа Сивого она боялась ослушаться – того самого, который нес отказ от инстинктов и, она знала, Аваду Кедавру.

Дверь грохнула так, как будто на пороге появился сам Тор в облаке молний – не меньше. Лаванда лениво оторвалась от дешевого бульварного пойла, которое Сивый, видимо, считал достойной ее внимания литературой. «Может, что выучишь», - похабно склабились бывшие егеря, подсовывая очередной шедевр никакого и одновременно непристойного содержания. Ей все равно было – как будто на этих страницах осталось что-то, чего она не знала. Впрочем, шум в прихожей Лаванда сочла недостаточным основанием, чтобы оторваться от описания чьей-то там белой груди.
- Эй, дорогуша?! Я не понял, а где виляние хвостом и мои тапочки? Соскучилась по конуре на заднем дворе? – Наравне с умением молчать Лаванда научилась еще и отвечать, когда настойчиво требуют. Упрямства словесного в ней было теперь ни на йоту; испарившиеся почти принципы засели где-то в глубине глаз и проявлялись теперь разве что долгим скептическим взглядом. Лениво, неспешно она появилась в проеме того, что здешние жители величали кухней, не поднимая глаз на новоприбывшего, загнула уголок книги, утомленно вздохнула, зевнула и лишь после этого обратила взор на Струпьяра.
- Со стола слезь, - напомнила она безразличным тоном, будто ужасно устала от напоминаний. Она и правда устала – зверей в людей не превратишь. Нарочито проигнорировала унизительные реплики – возмущаться имело смысл только неправде, а все озвучено Струпьяром имело место столько раз, что уже было почти непротивно. В прихожей стояла целая обувная полка – и вся для одной пары тапок. За тапками Лаванда и направилась, вернулась через пару секунд, бухнув обувь перед Струпьяром. – Ты проходил мимо – мог бы и сам взять, - и снова этот ее тон, безразлично-бесцветный, не выражающий никакого упрека – только полное отсутствие надежды. Лаванда разговаривала так с тех пор, как Сивый пригрозил наказанием каждому, кто тронет ее без его ведома. И со Скабиором не боялась: тот, может, и не подчинялся Сивому, но по-своему его уважал. Впрочем, Лаванда считала, что подчинялся: такая же собачка, как и все остальные. Ну, может, чуть полезнее, чем она. Но она-то хоть тапки приносит.

Отредактировано Lavender Brown (14.10.2015 00:43:22)

+1

4

Сивый ворвался в дом с ворохом грязной трухи, догнивающей на пороге еще с прошлой осени. Дверь шумно громыхнула, едва не сорвавшись с петель и накренившись от внезапного удара. Оборотень несколько раз хорошенько пнул ее ногой, пока та не встала на место. Кому-то надо будет починить этот чертов кусок дерева. Под мышкой Фенрир крепко сжимал козу, которая блеяла и дрыгала копытами, так и норовя вырваться из его огромных ручищ.
- Лав! - громко воскликнул он, заявляя о своем присутствии.
Это прозвище, больше подходящее дворняге, он использовал и потому, что отчего-то оно казалось ему более ласковым, и потому, что полное ее имя он все равно не смог бы произнести правильно.

Многое изменилось с тех пор, как закончилась решающая битва за Хогвартс и мальчик-который-теперь-мертв навсегда исчез с лица земли. Им со Струпьяром больше не приходилось разбивать палаточный лагерь в лесу, пытаясь согреть кости вокруг кострища в морозную стужу. Вонючие лохмотья сменились плащами из драконьей кожи, на которых гордо была вышита оскалившаяся волчья морда - эмблема почетной городской стражи. Не было больше авроров, не было плакатов о розыске с его лицом, украшающих каждую вторую стену в Косом Переулке. Отряды Сивого стали самым что ни на есть элитным подразделением, стать частью которого мечтали многие. Место в окружении Фенрира становилось еще более лакомым и оттого, что ему не нужны были больше ничьи деньги, а значит и попасть сюда с каждым годом становилось все труднее. Казалось, Сивый, наконец, получил все, о чем так долго мечтал. Но праздник на этой улице продолжался не долго.

Стоило Сивому свыкнуться с мыслью о том, что набирать соратников теперь уже далеко не так сложно, как прежде, как им начали овладевать сомнения. Новое положение вещей не успокоило его, а наоборот, лишь заложило основание для новых тревог. Чем выше становилось положение оборотней в обществе, чем сильнее преследовала его паранойя, всюду мерещились враги, перешептывания за спиной казались заговорами тех, кто жаждал посягать на его власть. Изменился и сам Сивый: стал жестким, недоверчивым и еще более угрюмым, чем прежде. Постепенно он начал сокращать ряды тех, кто имел доступ к информации о его делах, а затем и вовсе перестал посвящать в них всех, кроме лишь пары-тройки человек. Любое неповиновение в стае теперь каралось неотвратимой смертью. Безумие медленно настигало его.

Так как руки у него все равно были заняты, а Лаванда не слишком-то спешила прибегать на зов, Сивый не стал снимать верхнюю одежду и, не разуваясь, сразу отправился на кухню, оставляя за собой след из песка из земли. Завидев девушку, он потряс козой перед ее лицом и привязал несчастное животное к трубе возле кухонного стола. Оказавшись на земле, коза перестала брыкаться, послушно встала и принялась озираться по сторонам своими пустыми глазами-бусинами.
- Твой ужин, - оповестил Фенрир и, тут же развернувшись, зашагал в гостиную, где на диване уже мирно похрапывал Струпьяр в обнимку с пустой бутылкой из-под эля.

+1

5

Минут через сорок, когда за окном разыгралась нешуточная буря, Струпьяр в компании двух бутылок неоправданно дорогого огневиски – ни черта они не понимали в престижном образе жизни, эти дикие оборотни – развалился мешком на ее диване. Диванов было предостаточно, целых два, и свой Лаванда никому не уступала – именно поэтому, вероятно, бывший егерь обожал его особенной любовью. Прогнать Лаванду с насиженного места – это же такое развлечение. Как голубей распугать.
Майские грозы Браун никогда не любила – они оставляли после себя какое-то неудовлетворение. Потому что, согласно поговорке наоборот, обещали чистый воздух и теплое солнце, а если где-то в мае и наступало погожее лето, то точно не в Англии. Обманчивость бытия Лаванду не утраивала. Вероятно, именно поэтому охота теперь заменяла ей ее минутный дар: Лаванда больше не видела снов. С тех самых пор, как отдалась быстрому, пульсирующему жилкой на шее ритму бега; когда ее впервые захватил запах свежей, не свернувшейся крови, ночи начали проходить спокойно – безумие заменило ей дар. Лаванда не особо расстроилась: глупо было бы цепляться за прежнюю себя. Не отпуская эту часть своей жизни, она страдала бы только больше, потому что были вещи, которые вернуть никто не в состоянии. Даже если бы она очень хотела видеть сны, они бы не пришли теперь, и она это знала. Молчаливое смирение было еще одним последствием ее общей апатии – смирения требовала диванная жизнь. Если ты ничего не желаешь, то это у тебя не отнимут. Лаванда осталась только с одним желанием, за которое следовало опасаться: она все еще хотела жить.

У всех в этом доме, кажется, просто была привычка наводить шум и разводить грязь. Лаванда, никогда особенно не бывшая педантичной чистюлей, недовольно драила каждый сантиметр дощатого пола, смазывала скрипящие ненадежные петли, оттирала застарелые коньячные пятна с дешевой клеенки и деревянной поверхности стола. Только затем, вероятно, чтобы через пару дней повторить весь этот процесс: даже если бы каждый день в этом доме кто-то убирался, его бы не удалось держать в чистоте и порядке.
В этот раз, ей показалось, входной двери точно не окажется на месте. Запах Сивого она учуяла даже сквозь напитанный озоном разряженный воздух, еще до того, как он начал громко разоряться. Струпьяр что-то нецензурно хрюкнул и перевернулся на другой бок. Лаванда от нечего делать, не спеша являться на зов, пнула в направлении дивана стеклянную бутылку с содранной этикеткой, от чего плескавшееся на донышке содержимое растеклось лужей на полу. Ей потом убирать, но хотя бы Струпьяру не достанется.
Лаванда появилась на кухне ровно в тот момент, когда отец семейства великодушно оставил козу в покое. В первый раз, когда он притащил в дом животное, Лаванда принялась орать благим матом: она понятия не имела, во-первых, какого хера должна с ней делать, а, во-вторых, ее совершенно не устраивали домашние условия и без животной антисанитарии, а тут рогатый скот. Она тогда еще не знала, что в конуре на заднем дворе и таких условий нет. И теперь на глуповатое животное с квадратными зрачками просто вздохнула. Она давно научилась к ним прикасаться, делать все, что положено с ними делать – оборотни предпочитали жить на натуральных продуктах. Потому, вероятно, что им было без разницы. Лаванду жутко бесило, правда, это молчаливое напоминание в глазах животных: даже не пугливые в общем-то бараны тряслись от страха, когда она к ним приближалась – чувствовали хищника. Разделывала она их в основном за это.
Сивый, оставляя за собой песочный след, направился прямиком в гостиную. Как обычно, даже не думая разуться. Лаванда глянула на козу, затем на дверь, которая переживала явно не лучшие времена, и двинулась следом.
- Дверь нужно починить, - флегматично оповестила она. Она уже два месяца талдычила ему одно и то же. А он не обращал внимания и в ответ заявлял, что дверь им ни к чему – воры все равно не сунутся. Никто в здравом уме не сунется, - добавляла про себя Лаванда, но не унималась. – И когда нам, в конце концов, достроят этот сарай?! Мы не будем держать животных в доме. Если бы был сарай, можно бы было разводить кур… - Он хмыкнул. Всегда хмыкал, черт бы его побрал. Все прекрасно знали, что в полнолунию будет с этими курами, но Лаванда упорно стояла на своем. Может, она и смирилась со своей природой оборотня, но, в отличие от остальных, хотела с ней что-то сделать и не потеряла надежду, что однажды придумает. – Зачем мы вообще здесь живем? Только не говори мне, что эта развалина дорога тебе как память. Вряд ли вы спускаете все деньги на выпивку Струпьяру. В конце концов, вы прилично получаете за свою сомнительную и уж точно не интеллектуальную деятельность. Нельзя перебраться куда-нибудь поприличнее? Где, во всяком случае, будет пол, который можно помыть без тысячи заклинаний, и не будет крыс. Струпьяру, конечно, весело всегда иметь под рукой закуску, а я вот предпочитаю из пушистого в кровати плюшевого медведя. – Ее дерзость не была чем-то необычным для этого места. С Сивым она позволяла себе порой больше, чем его давние собачонки. У нее был свой взгляд на проблему: он был виноват во всем, что с ней случилось, и она по-своему делала его жизнь совершенно невыносимой. Он мог бы тысячу раз посадить ее на цепь, отправить спать в лес, запереть в подвале или придумать что похуже, – он так и делала периодически – но последнее время, видимо, устав от бесконечной женщины в доме и необходимостью что-то с ней делать, то ли смирился, то ли понял, что она не прекратит. Он не то чтобы стал терпимее и добрее, но как-то снисходительнее, что ли. Относился к ней, как двоюродный дядюшка относится к надоедливым племянникам – не как родной отец, а как существо все-таки чужое, не связанное с тобой ни кровью, ни устремлениями, но обязующееся тебе помочь по каким-то странным соображениям внутренней морали. К тому же, Лаванда была явно удобной: начиная от необходимости делать что-то с козой и заканчивая всяким там.

+1

6

Кажется, Сивый вернулся как раз вовремя. Стоило ему переступить порог дома, как шторм усилился, орошив землю плотной водяной стеной и громко застучав в окна каплями размером с горох. Мощные порывы ветра задували в дыры, распространяя по полу нешуточный сквозняк. Сивый подошел к камину и, обнаружив там лишь пустую дровницу да три чахлых уголька, выругался себе под нос и схватился за топор. Колол поленья он прямо посреди гостиной (к чему зря мочить ноги?), так что щепки разлетались куда ни попадя и устилали собою и без того не самый чистый ковер. Фенрир давно уже привык к “капризам” Лаванды и теперь пропускал ее словесные потоки мимо ушей, в определенный момент сочтя их  неотъемлемой частью девичьей сущности. Лаванда же, впрочем, нередко грешила тем, что перегибала палку и позволяла себе лишнего, за что обязательно удостаивалась как минимум крепкой затрещины. Ибо не пристало шавке забывать, кто здесь хозяин.
- Тебе не нравится этот дом? - спросил он как будто с удивлением, слабым, но при этом неподдельным.
В это место они переехали три года назад. Дом был старый, скрипучий, с ветхой штукатуркой, осыпающейся от малейшего прикосновения, и кучками крысиного помета по углам. Но зато большой и в лучшие времена (лет этак двести назад) явно бывший богатым: в их имении была даже собственная лесная опушка - непозволительная роскошь для английских широт. Сивый слышал, что поместье отобрали после войны у одного из семейств, павших в немилость к Темному Лорду. Вурдалак его знает, кто здесь жил до их стаи, но пылища поначалу стояла такая, словно не подметали тут со времен инквизиции. Казалось бы, с появлением в их обществе женщины положение вещей должно было измениться, и дерьма, вроде бы, действительно стало поменьше. А коли дурной запах не беспокоил нос Фенрира, в остальном он напрочь не замечал царящей вокруг разрухи. Половину своей жизни он спал на холодной земле, вторую же провел в цветущих плесенью сараях. Сам факт наличия крыши над головой, пусть дырявой и протекающей, казался ему привилегией.
Сивый с суровым видом промычал что-то невразумительное. Голова его была сейчас забита совсем другим, и он старательно подбирал слова, чтобы преподнести Лаванде новости. Немного погодя он добавил:
- Что ж, раз так, то это действительно скоро может измениться.
Закинув в топку первые поленья, Сивый схватил со стола фонарь и бесцеремонно вылил его содержимое в кострище. Огонь вырвался из камина мощным пламенем, и языки его облизали стену, оставляя на обоях черные полосы гари. Удовлетворившись зрелищем, оборотень нагнулся за следующим бревном.
Не было большим секретом, что Лаванда служила лишь игрушкой в этом доме. Талисманом на удачу, если не хотите знать прочих подробностей. Блондинка явно нравилась стае, а самому Сивому долгое время было попросту не до нее, особенно когда оборотни только-только поднимались с колен в глазах общественности. Но вот прошли годы, и она пробыла здесь уже слишком долго и знала слишком много, чтобы можно было просто взять и выпустить Лаванду на волю. Снова и снова Фенрир порывался сделать ее подобной себе, но каждый раз останавливался, ибо ему мало было волчьей крови - он жаждал ее безраздельной верности. Сивый верил, что со своей стороны всегда был к ней благосклонен: после того, как волчья компания в очередной раз переломала девушке кости, он даже Скабиору запретил ее трогать без собственного особого разрешения, хотя уж кому-кому, а ему дозволял абсолютно все. И эта свистопляска вокруг блондинки продолжалась уже слишком долго, более чем достаточно, чтобы использовать шанс влиться в новую семью. Но спустя четыре года Лаванде так и не удалось стать частью стаи. А потому решение, принятое Фенриром, казалось хоть и досадным, но единственно верным.
- Я отдаю тебя Акерли.
Это имя было провозглашено под взмах топора, опустившегося вниз и разрубившего дерево пополам, точно гильотина над шеей маленькой волчицы.

Лаванда должна была хорошо помнить этого оборотня еще с тех времен, когда активно ходила “по рукам”. Он был, быть может, диковат и даже безумен слегка, жил отшельником и не пользовался большой популярностью среди прочих. Но одновременно с этим являлся преданным приспешником и беспрекословно выполнял любой приказ вожака, что крайне удачно увязывалось с дальнейшими планами Фенрира на Лаванду. И, что самое главное, Акерли ее хотел.

Отредактировано Fenrir Greyback (11.08.2015 13:22:30)

+2

7

Лаванда выбирала разлетающиеся от ударов топора в разные стороны сухие щепки их волос, теперь как никогда раньше похожих на солому, и ждала, вероятно, какого-то чуда. Цепкие щепки неприятно хватали за волосы и впивались в пальцы – одну занозу Лаванда даже вытащила зубами, но вот чуда ждать точно не стоило. Сегодня Фенрир, как и вчера, и неделю назад, и, вероятно, месяц бы после, с дверью ничего делать не спешил. С сараем тоже. Даже с козой – она стояла на кухне, тихонько блеяла и порывалась слопать скатерть, пока Лаванда строила грандиозные планы по изменению мироздания; мирозданию было одинаково все равно и на нее, и на скатерть, которой грозило быть съеденной безмозглым грязно-сероватым парнокопытным.
- Тебе не нравится этот дом? – с поддельным любопытством осведомился временный дровосек. Лаванда ответила ему таким же поддельным молчанием. Нет, я, блядь, в эйфории, что живу в этой сраной лачуге, разваливающейся на части при малейшем ветре. Мне же так повезло спать на полу и лежать на затертом диване. Это же так здорово, что у меня одна простыня и две кофты – такая роскошь.
- Я в восторге, - меланхолично отозвалась светловолосая под громыхание треснувшего дерева. Ей было привычно холодно от перманентно сопутствующего теперь малокровия – ей следовало есть больше белка. Кое-как согревалась она только во время охоты: когда пульсация момента проникала в вены, разгоняла кровь, тогда Лаванде казалось, что она начинает согреваться; врывающаяся после этого реальность была подобна бочке со льдом, какие бывают в сумасшедших домах. Камин она, впрочем, никогда сама не затапливала, дожидаясь, чтобы это делал кто-то другой – не из отсутствующих теперь принципов, а их вселенской лени.
Хотя насчет дома она и не врала, – ей правда была отвратительна эта усадьба, однажды богатая, но ныне разграбленная и замусоренная, приютившая диких животных, она напоминала ей ее саму, – всей правды так же не говорила: даже здесь было место, которое Лаванда выделила своим, секретным, особенным. Дом был большим, и о его благополучии никто не заботился; возможно, бывшие хозяева разводили огонь во всех комнатах, чтобы поддерживать необходимую температуру и не дать помещению отсыреть, но оборотням до этого не было никакого дела – северный флигель, выходивший на самую теневую часть сада, стоял совершенно без дела. Туда бы и Лаванда не забрела, если бы однажды ей ни пришлось ловить сбежавшего гуся по всему дому. На втором этаже северного крыла располагалась библиотека; некогда довольно вместительная и обширная, ныне же разграбленная и наполовину сожженная, она не была, конечно, беспрецедентным вместилищем книг, подобным библиотеки Хогвартса, но ее функция сама по себе несла обещание, что никто из нынешних знакомых девушки сюда не сунется. Лаванда, и в прошлой жизни не особо любившая книги и предпочитавшая эмпирику теории, конечно, не воспылала неожиданно любовью к печатному слову – ей просто было нечем заняться. Правда, тут уцелело не так много книг, чтобы занять ее надолго; она приходила сюда не за этим. Там, где им удалось уцелеть, висели магические портреты. Некоторые из них были безвозвратно повреждены, но остальные, сохранившиеся достаточно, в особенности на дальней стене, ее завораживали. Лаванда знала, что портреты – лишь маленькая часть от когда-то существовавшего волшебника, момент, сохраненный художником, и все-таки для нее они были почти живыми. Она практически не разговаривала с ними, она даже не знала, какой фамилии они принадлежали – никто из них не захотел сообщить ей эту информацию, посчитав, видимо, недостойной аудиенции, но изучила она их досконально: Белинда была высокой светловолосой женщиной с неприятной складкой возле рта и тягучим сопрано, она имела привычку просыпаться к пятичасовому чаю и никогда не сходила со своего полотна, чтобы навестить других; Гилрой был пожилым мужчиной с моноклем в золотой оправе и парике, какой носили представители партии консерваторов, он проводил время, либо сопя в своем кресле, либо разбираясь во множестве бумажек за столом; Эрик был черноволосым и курносым мальчишкой с светло-серыми, как летние грозовые тучи, глазами, он поглядывал на нее с любопытством, когда не пытался ловить бабочек своим сочком, и пару раз даже запоминал ее имя, затем тут же его забывая; была здесь и совсем юная, немногим моложе нее, пара, а, может, и уже семейная чета, у обоих были черные волосы, а глаза юноши, поглядывавшего на спутницу со странной смесью удивления и скуки, ужасно напоминали Лаванде глаза маленького Эрика, ловившего бабочек, и, хотя табличка под этим портретом была уничтожена, этих двоих Лаванда любила больше всего. Она могла часами проводить под портретами, слушая их шелестящее ничего: пусть они и двигались крайне редко, тут она снова чувствовала себя будто в Хогвартсе, переполненным живыми портретами; где-то рядом был Дин, рисующий свои талантливые натюрморты и быстрые скетчи, а Полная Дама снова проверяла свои вокальные возможности.
Был один портрет и у нее: отец заказал его на ее День Рождения. Пусть он и не двигался, пока она была жива, Лаванда его всегда очень любила. Поначалу, когда команды Сивого еще не исполнялись с таким меланхоличным спокойствием, когда руку, протянутую к ее рту, Лаванда была готова откусить, когда от чужого мерзкого и сбитого дыхания за спиной выворачивало и хотелось кожу с себя соскрести – когда Лаванда еще надеялась что-то исправить, тогда она думала о побеге: она прекрасно помнила, что жители картин имеют возможность свободно перемещаться по рамкам. План был очень прост: завоевать доверие местных портретов, объяснить ситуацию, попросить их доставить информацию – кто-нибудь обязательно бы пришел ее спасать, и все было бы хорошо. А потом Сивый заставил ее охотиться впервые, и Лаванда поняла, что даже если кто-нибудь из прошлой жизни и захотел бы ее спасти, она бы не позволила.
- Что ж, раз так, то это действительно скоро может измениться, - оповестил оборотень, и Лаванда даже не дернулась. Разумеется, она слыла дурой, которой, по большому счету, и являлась, но даже она не надеялась на то, что Сивый однажды скажет ей что-то вроде «можешь идти, свободна». Впрочем, и последующего она тоже не ожидала. - Я отдаю тебя Акерли. – Лаванда шумно выдохнула, будто получила мощный удар в живот – ощущения были точно такими же, она хорошо помнила, какого это; точно в солнечное сплетение, чтобы не пропустить ни один нерв тела, чтобы ноги и голова отказали одновременно. Имя Акерли для нее было подобно вот такому удару. Нет, у нее не было никакой персональной истории, с ним связанной – никакой, отличной от других двадцати таких же.
Видимо, даже когда волосы ее стали подобны соломе, феромоны плясать вокруг полуволчицы не прекратили – Лаванде казалось, что год спустя общее рвение использовать женское тело по прямому назначению должно бы поостыть: по мере того, как оборотни поднимались в обществе, росло и их влияние, их заработок, следовательно, они могли позволить и шлюх, и постоянных любовниц, и Мерлин знает что еще. Но Лаванда, видимо, была своей, настолько же бесплатной, насколько и безынициативной; последнее им, может, и не нравилось, но не могло пересилить первых два фактора. С любым насилием довольно просто смириться, когда оно делается рутинной привычкой, и со временем Лаванда даже не могла вспомнить, что когда-то кусалась, дралась и не прекращала материться; все было до отвратительного обыденного: если повезет, то без пощечин, синяков и за пару-тройку минут, если нет, то придется потерпеть чуть подольше, а после – просто неизменные попытки отмыться, чисто гигиенического характера, такие же меланхоличные, но собранные и быстрые. Никому и дела не было, что она там делала после – трахнуть и идти по делам, элементарно. А вот Акерли, о, Акерли любил все по-своему: он долго раскладывал ее запутанные волосы на полу с пугающей, нервирующей тщательностью психопата, заставлял избавиться от всей одежды и никогда не брал ее сзади – заставлял смотреть, любил, чтобы она все видела, и сам глазел до тех пор, пока ни скатывался в липкий, мерзкий оргазм. Еще он любил кусать ее; не так, как, бывает, особо терпеливые партнеры, аккуратно и дополняюще – следы от его укусов даже заклинания и зелья заживляли несколько недель, и Лаванда подолгу не могла согнуть руку в локте или повернуть голову, не потревожив затягивающийся шрам. Однажды он утащил ее в лес, и Лаванда в этом даже себе никогда не признается – так, как тогда, она больше ни разу в жизни не боялась. Однако самое мерзкое в Акерли заключалась не в этом – его латентный, еще не проявившийся в полную меру садизм и множественные фиксации ее не тревожили, поскольку эту часть личного комфорта у нее давно украли; куда большая проблема заключалась в том, что Акерли любил держать ее при себе. После того, как игра в гляделки заканчивалась и он устало, безжизненно выскальзывал из ее тела, он хватал ее за руки, не собираясь никуда пускать, заставлял остаться лежать рядом, снова начиная систематично перебирать ее волосы – это могло никогда не кончаться. Правда, Акерли приносил ей зелье, гарантировавшее отсутствие ублюдков, и дарил ей различные подарки – кто-то бы назвал это заботой. Кто не знал. А Лаванда вот прекрасна знала, чем это было. Так что ничего удивительного в том, что она чуть было ни осела на пол от слов Сивого, не было.
В секунду, когда оборотень озвучил ей перспективы, Лаванда забыла про единственное оставшееся желание – она сомневалась, что даже ее не слабая в общем-то психика способна выдержать такое существование. И какая же разница, черт побери. Одна из частей разрубленного Фенриром полена откатилась к ее ногам, и Лаванда, не долго думая, запустила ей аккурат в спину волчьего вожака.
- Ублюдок, - прокомментировала девушка, прежде, чем он собрался ее убить. – Тебе от самого себя-то не мерзко? – Ее спокойный вопросительный тон никак не вязался с дрожащими от гнева и бессилия руками, с глазами, полными янтарного отчаяния и непрошенных слез; ее потряхивало от негодования и безысходности, от злости на судьбу и обиды на весь мир. – Мразь, выродок! Тебе следовало меня убить, а не сделать себеподобной, но такое милосердие тебе неизвестно, жалкий кусок… - Договорить Лаванда была не в состоянии – меланхолия, отодвинувшая реальность на долгие три года, закончилась в гостиной, где кололи дрова. Она почувствовала, как кровь приливает к вискам, как затуманивается разум; хотя за окном было далеко не полнолуние, для Лаванды пришло время охоты.

+2

8

Смеркалось.
Поленья, позабытые прошлой ночью во дворе, все еще не до конца просохли, и теперь из камина валил густой едкий дым. Сивый воспринял свою неудачу с мрачным неодобрением, но делать ничего не стал. Шаркая грязными ботинками по ковру, он подобрал валявшуюся на полу бутылку, взболтал, проверяя, осталось ли чего, и осушил в один глоток. После чего швырнул в камин, и та со звоном разлетелась на осколки.

Фенрира не радовали ни предстоящие хлопоты, ни сама необходимость распространяться кому бы то ни было о своих намерениях. Долгое время, пока семя его навязчивой идеи только пробивалось, прорастая сквозь десятки разных “но” и увивая его мысли сплетением противоречий, он ревностно лелеял свой план и грезил о его воплощении. Мысль о возможном успехе стала настолько же своей и личной, насколько он считал таковой и Лаванду. Фенрир, прежде неотделимый от стаи и клятвами крови связанный со своими собратьями, таился за плотной завесой, убеждая себя, что действует не из личного страха уступить место более молодому и сильному альфе, который рано или поздно непременно явится откуда-нибудь из-за океана и посягнет на его место, но и во благо всех остальных. Никто - он был твердо в этом убежден - никто из призванных луной, ныне живущих и здравствующих, не способен осознать, что это на самом деле значит - быть вожаком. Никому не под силу собрать их вновь, едва существующая власть оборотней пошатнется. Никто не вспомнит о чести, едва золото набьет их карманы. Никто не сравнится с Фенриром. Он - предводитель, он - их единственная надежда, он - король!

Вне зависимости от того, обитали ли оборотни в лагере у топких оврагов или в таком вот поместье, как сейчас, волчья берлога всегда походила на одну большую коммуну - где упал, там и лег. Члены стаи вольны были приходить и уходить, когда им вздумается, и Лаванда, в общем-то, была единственной, кто обжил какой-то конкретный угол, но ее брать в расчет не стоит. Несмотря на обилие пустующих комнат, долгое время даже у Фенрира не было своих личных покоев. В холодное время года ему нравилось дремать у огня в гостиной, где он сидел, точно статуя, закрывая глаза всего на пару часов, а затем резко вставая и сразу же отправляясь в путь. Летом он устраивался у окна на втором этаже, откуда открывался вид на лужайку у парадного крыльца, с которой отлично было видно, что происходит внизу. Кажется, никто и не заметил ничего подозрительного в тот день, когда в двери пыльной комнаты, некогда служившей прежним хозяевам кабинетом, впервые повернулся ключ. И все же именно с этого дня все пошло как-то не так.

Вскоре даже самый редкий гость поместья заметил, как часто Фенрир сидел там один, заперевшись в одиночестве и помышляя черт знает чем. Когда он не бывал в городе на своем обычном посту в городской охране, он мог отсутствовать неделями, даже месяцами, возвращаясь еще более грязным и одичалым, чем обычно. Наклейки на бутылках спиртного, что он привозил с собой, отсылали к Бухаресту и тем самым раскрывали местоназначение его поездок. Численность и общественный вес румынских и венгерских стай в последние годы неукоснительно росли, и это не могло остаться незамеченным. Причину подобного успеха Фенрир узрел в высокой степени лояльности - той самой мелочи, которую он так отчаянно культивировал большую часть своей жизни. Их секрет, по его умозаключению, был напрямую связан с тем, что самки в стаях занимали место подле мужчин и каким-то образом приносили потомство. При этом всем известно, что проклятие луны не передается от человеческой женщины. С женщинами-оборотнями и того хуже: трансформация во время полнолуния дурно сказывается на беременности, и выкидыш неизбежен. Но вот Лаванда... Лаванда - совсем другое дело. Может ли так случиться, что неполноценность ее проклятия наконец-то сыграет им на руку и тоже позволит нести стае потомство? Сивый загорелся этой мыслью, как одержимый. Сколько детей скончалось от ран, так и не обретя дар луны, сколько мстительных душ их родителей Фенрир отправил на тот свет, сколько лет он потратил на поиски зелья жидкой ликантропии, когда ответ был так близко, буквально перед его носом!

Таким образом, оставался лишь один вопрос - кому отдать Лаванду? Конечно же, первым делом он подумал о Скабиоре. Но этот вариант отпал столь же быстро, сколь и возник. Глупо надеяться на его помощь, в то время как сам Фенрир по его просьбе убивал стольких беременных овец, что тот обрюхатил. И все же нельзя было довериться любому, кто согласится исполнить волю вожака. Пожалуй, чем меньше народу об этом прознает, тем лучше. С этой точки зрения оборотень, живущий в изгнании и вожделенно истекающий слюной в жажде угодить альфе, казался Фенриру идеальным кандидатом. В правильности своего решения он не сомневался ни минуты.

Сивый не ожидал, что Лаванда придет от обрушившейся на нее новости в восторг, однако при всей ее пассивности, внешне схожей с последствиями лоботомии, он все же не думал, что она воспримет необходимость жить с Акерли настолько бурно. Замешательство Фенрира продлилось каких-то пару секунд, а затем он почувствовал, как внутри закипает гнев. С Лавандой тоже творилось что-то неладное: отблеск пламени сверкнул во взбешенном взгляде, она оскалилась и затряслась от переполняющей ее ярости, точно собиралась атаковать.
- Прикуси свой язык, маленькая дрянь, пока я не отрезал его за ненадобностью!
Издав короткий гортанный лай, Сивый замахнулся на нее с такой силой, что одним ударом смог бы переломить волчице челюсть. О, каких усилий стоило ему сдержаться! Несмотря на ее ликантропию, какая-то часть ее, плоть, оставалась все еще человеческой. Он чувствовал это, презирал и настолько же обожал в ней, мечтая разорвать зубами. Но даже сейчас, подавляя естественные инстинкты, он помнил о высшей цели и боялся изувечить ее лицо перед важным днем. А потому он лишь грубо схватил девушку за шиворот и отшвырнул на устланный опилками пол. Широкая грудь оборотня вздымалась, и он еле слышно рычал, глядя на Лаванду сверху вниз.
- Он прибудет завтра, - сказал Фенрир громко, тоном, не терпящим возражений, - И тебе нужно причесаться. Утром Уолли привезет мыло. А дальше ты будешь делать, что говорит Акерли. Ложиться с ним в постель, когда он говорит. А как только в чреве твоем появится плод, Струпьяр проследит, чтобы ты больше не отправлялась на охоту. Каждое полнолуние он будет приносить свежее мясо, но выходить в лес тебе станет запрещено. Поняла?

Отредактировано Fenrir Greyback (09.10.2015 20:36:31)

+3


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Неоконченные эпизоды » Show me your teeth


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC