Hogwarts: Ultima Ratio

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Прошлое » Где нам стоит провести черту?


Где нам стоит провести черту?

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://media.tumblr.com/tumblr_me7ippoZUy1qa365w.gif[audio]http://pleer.com/tracks/7223TjUG[/audio]http://sg.uploads.ru/OXqdb.gif

- дата: 31 октября 1997года
- место: кабинет Роман
- участники: Mary Rо́man, Celestin Malfoy de Fantin.
- внешний вид: в первых постах
- краткое описание: Мы не защищены от того, во что не верим. Глупость, сказка, вымысел - наши самые слабые места. Что происходит, если лигилимент открывает свой рассудок? Даже если не веришь цыганской магии, не позволяй цыганке копаться в собственном сознании. Как выбраться из цепких пальчиков, что произойдет и как избежать провала?
- примечания: разрешено все, что не запрещено, я себе ничего не запрещаю!

Отредактировано Mary Rо́man (11.07.2015 20:48:33)

+1

2

Облик

http://sg.uploads.ru/t/bGn0l.png

Она была сумасшедшей всю свою сознательную жизнь, но только для окружающих людей. Сама же никогда не осмелилась бы назвать то, что происходило в её голове чем-то плохим. Нет, отнюдь, все это лишь поддерживало её в полной чертовщины жизни. Слыша голоса, повинуясь их наставлениям, спрашивая, советуясь, идя на поводу…
Как можно винить что-то в том, что оно существует? Разве не говорят, что все отпущенное нам судьбою мы способны вынести, ведь есть что-то над нами, что-то, что явно рассчитывает течение этого мира уже не одну сотню лет? Тогда, кто мы такие, чтобы сомневаться в этих расчетах?
Мари никогда не жалела о своей особенности. От неё шарахались, её сторонились, но это были абсолютно темные люди, цыганка знала это точно. Нельзя осуждать то, о чем не имеете ни малейшего представление – это главный признак дурости. Ещё большая дурость – сомневаться в себе, меняться под давлением общества. Нельзя принимать тот облик, который от тебя жаждет окружение - это превращает тебя из человека в глупую лужицу.
Нет, это был явно дар, ни в коем случае не наказание. Иногда казалось, что только голоса помогали выжить в той ил иной ситуации, когда телом и сердцем овладевала такая тьма, что Роман начинала страшиться собственных мыслей. Тогда её «друзья» говорили с ней, учили, объясняли, выводили из сумраков души. Казалось, что мир просто не представлял, какой монстр может вырваться из неё каждый раз во время подобного кризиса, вряд ли это принесло много хорошего, но они не допустят подобного, никогда!
Бывало и такое, что душа оказывалась в плотных объятиях холода, что от одиночества хотелось просто выть. В таких случаях нельзя было представить компании лучше, чем её вечные спутники.
Ты никогда не чувствуешь одиночества, никогда не нуждаешься в посторонних советах. Ты абсолютно целостная личность, идеально сформированный человек.
Красавица, ты чего мысли в пляс пустила? Соберись ненаглядная!
- Не переживайте, дорогие, до депрессии сегодня не дойдет, максимум до бутылки. Кстати о птичках, нужно ещё вытащить сливовицу.
Мари рассмеялась, фиксируя на потолке последний из колокольчиков. Теперь их было около пяти десятков, все вместе они формировали что-то близкое к магловской «музыке ветра», звеня при появлении гостей. Роман сидела на перилах балкончика, что шел по всей стене кабинета, образуя собой подобие второго этажа, и заканчивала преобразовывать свою обитель для грядущей встречи, поэтому, услышав за дверью шаги, женщина просто откинулась назад, свисая головой вниз, зацепившись одними ногами.
- Друзья мои, кажется, нам следует поторопиться.
Прости, родная, тут мы тебе не помощники.
-Ну да, конечно.
Закатив глаза в немом «Ох уж эти их вечные отговорки», цыганка выпрямилась, спрыгнула на балкон, спустившись вниз по лестнице. Теперь уже она спешила, ещё так много нужно было сделать, но для лучшего результата требовалась филигранность.
Девушка вытащила заранее подготовленную бутылку. Она так долго разрабатывала рецепт зелья, просчитывала пропорцию, что не могла не гордиться своим «детищем». Всё обязано получиться!
Поставив на стол бокалы, Мирелла оценивающе осмотрела кабинет. На окна были наброшены специальные чехлы, что формировали на стенах движущееся световые разводы, в самом же помещении царил мягкий полумрак. Стены и потолок увешаны хрустальными шариками, что то и дело пускали яркие блики. Общий фон создавал мелкий перезвон колокольчиков, вся комната наполнена дымом «благовоний» с определённым эффектом.
- Только войди, мышонок, а дальше дело за малым.
Чёрные глаза с интересом смотрели на входную дверь, что вот-вот должна была распахнуться и впустить гостя.  Она не верила, что этот француз согласился придти, а из-за чего, неужели яд Арахны столь ценен? Во всяком случае, она этот шанс не упустит…

Отредактировано Mary Rо́man (11.07.2015 20:53:33)

+1

3

пинджачок

http://savepic.su/5872755.png

Насколько опасна самоуверенность? Едва ли не менее, чем её антипод - неуверенность в собственных силах. Человек, от природы наделённый волшебной способностью угадывать нужный путь, оказываясь в нужное время в нужном месте и рядом с нужным людьми, неминуемо подхватывает вирус убийственной самоуверенности, которая разрастается в его сердце незримым ядовитым цветком, отравляя кровь, туманя взгляд, выжидая момент. Момент, когда он оступится - может быть, впервые в жизни, - и упадёт в пропасть, откуда ему уже не выбраться.
Селестен де Фантен, впрочем, не страдал излишней самоуверенностью в привычном понимании этого слова. Правильно было бы сказать, что в крови его был опасно низок уровень осторожности, наверное, её не найти было вообще. Планируя новые вехи своего пути - если этот странный процесс, происходящий в его голове в преддверии и предвкушении нового знания и впечатления, можно было именовать планированием, - он руководствовался чем угодно, но только не голосом осторожности. Природный дефект: инстинкт самосохранения Селестену достался бракованный. Функционировал плохо, постоянно барахлил, от случая к случаю вообще срабатывал с противоположным заданному эффектом - тащил за руку к бездне, вместо того, чтоб уводить прочь от её края. Оставалось загадкой, как этот человек дотянул до своих почтенных тридцати пяти лет. Не иначе, врождённая везучесть перевешивала неизлечимые пороки.
Навряд ли так важен был для него яд пушистого членистоногого, очаровательно примостившегося на плече цыганки, когда он принимал её приглашение. Скорее уж взыграло любопытство, редко возбуждающееся в присутствии представителей её народа - обыкновенно цыгане Селестена скорее раздражали, чем привлекали. Вероятно, сказывалось-таки аристократическое воспитание в чистеньком особнячке, которое нечасто давало о себе знать, но порой всё же прорывалось в виде приступов ханжества, брезгливости и надменности к месту и не к месту.
Но Мирелла была очаровательна в удивительном своём сочетании естественности с отчётливым недоверием, что она вызывала в его чёрном сердце.
И он пришёл, разумеется, ведь он обещал. Едва переступив порог, он уже улыбался так, будто услышал лучшую шутку за последние полгода: это был настоящий театр. Ни за что он не поверил бы, что она живёт среди этих запахов и колокольцев, в переплетении загадочных теней. Неужто весь спектакль организован ради него?
- Очарован, мадемуазель, - проговорил Селестен, скалясь во весь рот, - Вам бы в декораторы. А вы растрачиваете себя на сомнительные предсказания судьбы по ладошке.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (20.07.2015 16:51:06)

+2

4

С первого момента, первого вздоха, первого шага сделанного французом в этом кабинете, она наблюдала за ним. Не просто наблюдала, пристально смотрела в глаза, пробираясь сквозь заволакивающую их пелену, вглядываясь черными глазами в не менее черную душонку Селестена. Нагло, вызывающе, не давая возможности отвести взгляд, заставляя смотреть на неё того, кто привык смотреть сквозь. Зачем смотреть на другого тому, кто сразу лезет в душу. Тому, кто видит мысли не понять языка жестов, намеков мимики и загадки взгляда. Скоро, волшебный, скоро ты узнаешь другую сторону этого чуда.
Она намеренно сбивала ритм собственного дыхания, чтобы дышать с ним в унисон. Она копировала его жесты столь легко и естественно, будто была отражением своего долгожданного гостя. Двигалась плавно, повторяя действия с выверенной периодичностью, подходя ближе к гостю, или же это он к ней подходил? Комната плясала, заводя хоровод из теней и искр, звуков и тишины.
Он знал, что весь сей спектакль для него, знал и наслаждался. Какое поразительное самолюбие. Цыганка оказалась очень близко к гостю, все так же смотря в глаза Фантена. Шуршание юбок терялось в общей мелодии комнаты, в ней же тонуло их дыхание. Теперь уже они вместе подчиняли дыхание общему такту, пытаясь не испортить разыгравшуюся в комнате симфонию.
Комната пошла кругом, пускаясь вслед за мечущимися искрами, всё завертелось, неподвижным остался только тот островок кабинета, где стояли они. Музыка колокольчиков становилась всё громче, всё навязчивее, мелодичнее, вот уже и его голос тонет в ней, растворяясь, становясь частью общей картины, что так старательно создавалась только для него.
Мари улыбнулась едкому замечанию гостя, он был прекрасно осведомлён в том, что происходит. Более того, он знал, что его ждёт. Знал, но всё равно пришел. Что за самонадеянное создание! Находись они в других условиях, женщина вышвырнула бы наглеца с окна после подобного выпада, но не сегодня. Сегодня он играет по её правилам, он уже не уйдёт.
- Ваши слова полны лести, но мой талант преувеличен, месье. Я предполагала, что подобное убранство характерно для домов вашей страны. Впрочем, как опрометчиво было с моей стороны основываться только на ваших эстетических предпочтениях.
Она пробежала пальцами по руке мужчины, периодически делая паузы, считая количество ударов. Музыка слилась воедино, наполнив всё вокруг таким плотным гулом, что он граничил с тишиной. Да и комнаты уже не было, была лишь непроглядная темень с мерцающими в ней искрами. Ни стен, ни двери, ни потолка – густая, непроглядная пустота.
Мирелла подняла бокал с напитком на уровень глаз, чтобы не отводить глаз от Селестена.
- Угостись. Негоже отказывать хозяйке во время первого визита.

+1

5

Она не спускала с него намагниченных тёмных глаз, в которых тонули блики и пылинки, бесшумные секунды, запахи, звуки. Она оплела всю эту комнату незримыми нитями, и узел, прочный узел скрывался где-то в глубине её взгляда. Она была сама точно паук, устроившийся в укромном уголке паутины в ожидании жертвы, что возвестит о своём появлении тонким трепетом чуткой нити.
Она хотела, чтобы он смотрел ей в глаза, и он смотрел ей в глаза. Он не боялся её, но любопытство его было уже сродни страху, отдавало адреналином, щекотало под ложечкой. Видел он, может быть, только глаза Миреллы, но разум его накрывал эту комнату невидимым покрывалом и ему казалось, что он чувствует её всю, как будто вся она могла мыслить - и мыслила, подчинённая движениям дирижёра - паучихи. Новое движение тонкой лапки - капля ядовитого нектара застыла в воздухе между ними, переливаясь зловеще-кровавым. 
Пальцы Фантена, прохладные и сухие, легли поверх руки цыганки, скользнули по бархату смуглой кожи к пузатому донышку и обхватили его так крепко, что бокал едва не треснул.
- Ты считаешь меня самонадеянным, - произнёс он медленно, завораживающим тоном рассказчика, не вязавшимся с ситуацией и словами, - Но я не таков. Я вообще не доверяю надежде. Если уж и надеяться - то на себя, конечно же, но я предпочитаю вычеркнуть это понятие из своей системы координат. Правда, если хочешь, я буду надеяться, я попробую. Давай я буду надеяться на тебя? На то, что ты не подсыпала в это вино какой-нибудь гадости. А если подсыпала, то это не яд.
Селестен улыбнулся, поднося бокал к губам, и, прикрыв глаза, сделал пару глотков.
- Я люблю головоломки, а любое зелье - головоломка. Тем более то, которое я не могу распознать на вкус.. - он сделал глубокий вдох, - и по запаху. Любое сулит занятный процесс разгадки. Кроме яда, верно, Мирелла? Даже если он действует медленно, необратимость приближающегося финала сводит на нет всё удовольствие. Не очень-то интересно знать, чем именно тебя отравили, если уж отравили.
Помедлив, разглядывая вино на свет, Сказочник протянул бокал цыганке, прищуриваясь.
- Ты ведь не станешь пить сама?

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (15.08.2015 17:17:17)

0

6

На губах ядовитым цветком расцвела довольная ухмылка, а глаза острыми шипами всё сильнее впивались в мужчину, отрезая все пути к отступлению для вечернего гостя. Ей сейчас не было важно то, что он говорит, что таится под двойным дном его речей. Он играл  словами, играл смыслами точно так же, как и судьбами людей, что окружали его. Мари не хотела принимать  правил этой игры, поддерживая баловство француза только на тот момент, когда ей захотелось. Сегодня, когда он пришёл к ней, вся строптивость и гордость цыганки ушла на второй план перед жгучим интересом. Она могла правильно делать ставки, могла меняться ради цели, но этого ему  было не понять, нет, он продолжал играть.
- Зачем тебе что-то доказывать мне, Селестен? – Его имя играло шипением на её губах, растворяясь в мягкой тьме вокруг. – Почему хочешь переубедить? Разве мнение других не глупая мишура для того, кто уверен в своих словах? Или ты не уверен? Стоит ли надеяться на меня, если ты знаешь, о чём я думаю, лучше меня самой? Сможешь ли ты жить, не будучи уверен в окружающих, исследуя людей наугад, пытаясь поймать отголосок сознания во взгляде. Так, как это приходится делать всем остальным. На кого тогда надеяться, Селестен?
Вопросы тонули в пустоте, некоторые даже не касались слуха мужчины, что уже успел испробовать приготовленный напиток. Его слова казались ей до ужаса смешными, и женщина не сдерживала смеха, глухо оседающего на пол под давлением сковавшей всё тишины. Исчез перезвон, свет, кабинет, всё вокруг. Это была клетка. Клетка для двоих, где им предстояло разыграть интереснейшую из партий, что когда-то видали стены Хогвартса.
Яд? Как глупо было бы попытаться отравить зельевара, дорогой. Что за жуткое предположение, ты так плохо думаешь обо мне? Мари не скрывала мыслей, впустив легилимента в рассудок, наверное, впервые за всё это время, показывая ему все голоса, что были спрятаны всё это время за ширмой зелья.
- Мне не стоит пить это, золотой. Так мы только всё испортим.
Всё так же смотря в глаза Селестена, Мирелла забрала у него бокал, швырнув злосчастную посудину в темноту. Не последовало ни звона стекла, ни удара о каменный пол.  Просто в этот момент разум волшебника уже начал накрывать магический дурман, что  должен был стать предвестником игры. Оставался лишь шаг, один шаг до кульминации сегодняшнего вечера, и она готова была его сделать.
Тонкими пальцами цыганка пробежалась по своим губам, оставляя на них след из рубинового порошка, что должен был открыть мужчине дверь в мир, где правят замки и тайны. Резкий выпад разорвал зрительный контакт, поднимая в воздухе ворох из длинных юбок, когда руки женщины легли на плечи Фонтена, а губы коснулись губ мужчины. Словно укус паука, поцелуй наполнял сознание дурманящей отравой, заполняя собой всё то разнообразие образов, украденное легилиментом у других людей.
Несколько мгновений, чтобы стереть привычный для него мир. Ещё не прервав поцелуй, Мари почувствовала, как Селестен покидает её сознание, как закрывается его собственный разум, возвращаясь в общепринятые рамки. Рамки – ужаснейшее из испытаний, и он должен был это понимать, должен был осознать, что происходит сейчас.

+1

7

О да, это зелье он распознал на вкус, но было уже слишком поздно. Никто прежде на его памяти не добавлял в порошок кармина, не растирал его на алых губах, путая, усыпляя осторожность, обрекая на верную гибель. Гибель.
Он умирал и чувствовал это всем своим широко распахнутым сознанием. Сознанием, медленно заворачивающимся в комок подобно увядающему цветку лилии. Глухими толчками покидали его оттенки цветов и звуков, и вместе с ними неумолимо уходила сама жизнь. Широко раскрытыми глазами Фантен смотрел в улыбающееся лицо Миреллы, не понимая, чего больше желает в этот момент: свернуть ей шею, раз и навсегда давая понять, в какие игры играть не согласен; упасть в обморок и избавиться от этого терзающего разум чудовищного чувства или удовлетворить своё болезненное сумасбродное любопытство, наблюдая за тем, что она станет делать дальше.
Он избрал третий путь, как бы ни были соблазнительны первые два, так как убивать не любил и валиться в обморок по заказу не умел. Но пальцы его вскинувшейся руки судорожно сжались у самого горла цыганки и губы превратились в напряжённую нить.
- Ты должна понимать, что тебе просто повезло, - улыбнулся он зло, неподвижно впившись глазами в её лицо, - Просто повезло, только поэтому ты всё ещё жива.
А затем поза его вдруг сделалась расслабленной, точно рассыпался железный стержень, удерживающий позвоночник распрямлённым, и улыбка помягчела, становясь похожей на привычную неуловимую. Проводя кончиком языка по губам, слизывая остатки рубинового порошка, Селестен смотрел на хозяйку комнаты, обратившейся видением, из-под полуприкрытых век.
- Ты абсолютно, - он умолк на какое-то время, точно пробуя на вкус слово, а затем повторил его, - Абсолютно бесстрашна.
Его сознание всё ещё трепетало, сжавшись умирающим ежом в пустой голове. Ему всё ещё не хватало воздуха, он едва стоял на ногах в самом деле, вместе с его объемлющей весь разум способностью он потерял отчасти контроль над всем своим телом и теперь вынужден был находиться в предельном напряжении, пусть и снаружи это не бросалось в глаза более.
- Ты даже не представляешь, наверное, что я могу с тобой сделать, - задумчиво добавил Фантен, опуская голову, и взглянул на Миреллу исподлобья.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (17.08.2015 02:00:24)

+1

8

Улыбка появлялась на лице, распускалась подобно цветку, и капли яда росой искрились на его лепестках. Мирелла улыбалась, наблюдая за тем, как меркнет уверенность в глазах Селестена, как исчезает ухмылка, с которой он вошел в её кабинет. Подобно маньяку, наблюдающему за конвульсиями жертвы, цыганка пребывала в особом расположении духа, наблюдая за реакцией Фантена.
Она готовилась, выжидала, рассчитывала, чтобы сегодня получить эти мгновения торжества справедливости. Только глупцы, делающие выводы на фоне предрассудков, могли считать, что в достижении цели Роман готова положиться на волю случая. Разве такому человеку удалось бы выпутаться живым с тех передряг, что подстерегали ведьму на каждом шагу, разве ей доверили бы хоть малость важное задание, а ведь доверяли. Нет, Мари была искусна в ожидании, планировании. При всей своей ветрености, эта женщина умела идти к цели.
Вот и теперь, она вновь достигла того, чего хотела. Это не была месть, нет. Для неё не было причины мстить Селестену. Да, этот мужчина не вызывал у неё позитивных эмоций, возможно, даже раздражал тонкую душевную структуру дочери кочующего народа своей изворотливостью, только и зла она на него не держала.
Скорее всего, в её действиях был заложен именно воспитательный момент. Просто показать, что может случиться, проучить, заставить задуматься, позлорадствовать – куда же без этого?
Рука, что так опасно приблизилась к горлу, превратила улыбку в оскал. Этот жест Мари никогда не нравился, он для неё хранил особое значение, напоминая о прошлых демонах, что все ещё стояли за спиной ведьмы. Однажды подобный выпад со стороны мужчины едва не стоял ей жизни. Подобный выпад со стороны Фантена не вызывал страха, скорее отвращение, вызванное откровенным нарушением личного пространства Роман. Правда, и эта реакция мужчины была ею предусмотрена. Вообще, представители сильного пола частенько пытались свернуть шею цыганку, да, в её жизни было над чем задуматься.
Мягкие лапки Арахны мелкой дробью застучали по плечу цыганки, выползая из своего убежища в копне смольных кудрей, прямо к руке Селестена. Оскорбленная подобным нарушением её жизненного пространства, паучиха одарила француза метким укусом, тут же прячась обратно.
Попытайся Фантен навредить ей, что могло бы получиться, учитывая паучью медлительность, то получил бы несколько заклинаний от цыганки, что следила за сохранностью своей питомицы. Улыбнувшись французу, который получил тот яд, за которым, собственно, и приходил, Мирелла обхватила его кисть, разворачивая руку волшебника так, чтобы было видно ладонь.
Яд Арахны обладал довольно широким спектром свойств, которые зависели от типа корма. Да, животное её было особенным – плод её экспериментов с настоями и магией крови. Её укус подействовал сродни магловской анестезии, ослабив мышцы мужчины, давая цыганке столь желанное преимущество.
- Повезло… - Повторила Мари его же слова, то ли соглашаясь, то ли издеваясь. – Точно, повезло.
Она, конечно, имела в виду не сегодняшний вечер. При всей своей славе, всех возможностях, Селестен едва ли мог её напугать. Возможно, при других обстоятельствах, с другим прошлым, но явно не таким образом.
Ведьма проводила пальцами по линиям судьбы, а на губы вернулась самодовольная улыбка, что стала ещё более вызывающей. Сейчас у неё было достаточно сил, чтобы предотвратить все попытки француза вырваться.
Вся его гневная тирада, провозглашенная ранее, была весьма впечатляющей, но особой реакции не вызвала. Мирелла была сложным человеком, поэтому людей, что хотели бы свернуть ей шею, было больше чем достаточно.
- Бесстрашна? Бесстрашный человек – мертвый человек. Возможно, ты прав. Возможно, я уже мертва, а может, просто не знаю, чего следует бояться. – Пробежавшись пальцами по ладони мужчины, Мари отпустила запястье. Она узнала все, что хотела. Все, что нужно. Не собираясь влезать в судьбу этого человека, таким образом, цыганка наказала его за неосторожный выпад в её сторону. – Расскажи мне, Селестен, расскажи, чего же мне стоит бояться. Чем ты хочешь меня так напугать? Может, тебе даже удастся увидеть страх в моих глазах, правда, только в глазахно не в мыслях.
Движение палочки, перед ними упало два кресла. Заняв одно из них, Роман жестом указала мужчине на второе. Она смотрела на него с насмешкой, точно на извеняющегося за опоздание студента.

0

9

Эффект, произведённый ядом паучихи, был столь неожиданно-занятен, что на какое-то время Селестен потерял из виду события, развивающиеся, к слову, вовсе не так, как он мог бы представить, направляясь сюда. Он знал многое о зельях и, конечно, о воздействии паучьего яда в составе их или в чистом виде, но его, всю жизнь фокусировавшего внимание на манипуляциях человеческим сознанием, мало интересовали влияния на физическое тело.
Это симпатичное мохнатое создание, ткнувшись жалом в его запястье, казалось, не впрыснуло в кровь некий яд, а напротив, что-то оттуда высосало. И продолжало высасывать, уже разорвав контакт и скрывшись в густых волнах волос цыганки. Сознание его оставалось незамутнённо-чистым, а вот контроль над телом стремительно ускользал из немеющих пальцев, впрочем, ноги его пока что держали. Наконец обретя способность воспринимать происходящее, Селестен обнаружил вдруг свою раскрытую ладонь в тонких прохладных руках Миреллы и с неудовольствием нахмурился: этих её цыганских фокусов он не любил, хоть и не боялся, полагая, что линии на ладонях не смогут рассказать ей что-то о его жизни и уж тем более о том, что творится в его мыслях и в его чернильном сердце.
Она не боялась, он знал это, хоть и не мог почувствовать - и эта немощь по-прежнему душила его, перемешиваясь в жилах с паучьим ядом, головокружением расплываясь в пустой больной голове.
Мирелла отпустила его запястье, и рука безвольно упала, повисая вдоль тела плетью. Фантен не отрывал взгляда от лица цыганки - необычно внимательного, пронзительного и бесстрастного, точно разглядывал опасного монстра в баллоне с формалином, хорошо знакомого, но всё ещё омерзительного и страшного. Он медленно, почти не ощущая собственного движения, опустился в предложенное хозяйкой кресло и застыл в нём в неудобном полурасслабленном положении. Отчего-то заболела шея - точно кто-то с силой вбил деревянный штырь в основание черепа, и боль потекла по позвонкам раскалённым свинцом.
- Ты ведь меня не убьёшь, - произнёс он, с отрешённым интересом вслушиваясь в собственный голос, помертвевший и тусклый, - Зелье потеряет силу... И тогда я смогу сделать с тобой что-нибудь. Мы ведь оба знаем, что есть вещи куда более страшные, чем смерть. Я сильнее тебя, Мирелла. В конце концов, ты всего лишь женщина.
Он помолчал, наконец отводя глаза, но не мог сфокусировать взгляд на чём-то другом, кроме её лица. Он видел его везде - на стенах, в глубине теряющегося в высоте свода, на внутренней поверхности прикрытых век.
- А пока развлекайся, - он улыбнулся, и улыбка вышла такой же отрешённой и тусклой, - Для чего тебе всё это, что ты задумала? Страсть как любопытно.

0

10

Зачем она разожгла огонь в камине? Разве было холодно. Это не часть приготовленных для Селестена декораций, тогда что? Почему она не помнит, как  это сделала, когда и, главное, почему? Цыганка неотрывно следила за танцующим пламенем, его блики отражались в черных глазах, будто пытаясь развеять ту тьму, что в них собралась. Пустые старания, тьму в этих глазах, тьму, что поднималась в них с самой души, было не развеять. Но сейчас Мирелла готова была поклясться, что чувствует, как внутри неё тоже разгорается костер, как его пламя поднимается все выше, пытаясь вырваться, дотянуться до того огня, что пляшет в камине. Повинуясь этому странному наваждению, Роман протянула руку к камину, что был совсем близко, и практически коснулась алых лент, что бушевали внутри.
Отдернув руку, женщина отвернулась. Пожалуй, она сделала это даже излишне резко, потревожив при этом сидящую на шее паучиху. Арахна недовольно постучала её по плечу. Жар не отступал, перебросив все волосы на одну сторону, Мари взяла Арахну на руку, чтобы стало прохладно, да и любимице немного размяться не помешает.
Что стало причиной участившихся провалов в памяти она не знала, но интересным было то, что после них она ненадолго становилась собой. Без голосов в голове, ужасных головных болей и кошмаров – просто Мирелла, но сейчас не было времени радоваться подобному состоянию.
Зажмурившись, цыганка сосредоточилась на гуле голосов, что нарастал её голове, смешиваясь с её собственными мыслями, порождая жуткие приступы головной боли. Она привыкла с этим жить, но каждое возвращение в эту реальность, где она не могла остаться одна, деля сознание с сотней невидимых спутников, было подобно погружению в ледяную воду.
В отличие от самой Мари, духи внимательно следили за каждым движением её гостя, очевидно, они были очень заинтересованы в исходе этого вечера, более заинтересованы, чем сама Роман.
Ей казалось, что она надолго выпала из реальности, но, видимо, это было лишь иллюзией. Когда Мирелла сфокусировала внимание на Селестене, он все ещё говорил.
- Не убьёшь… - эхом повторила она обрывок первой фразы своего гостя.
Мари запрокинула голову, закрыв глаза, было такое ощущение, что все происходящее обросло ужасным количеством лишних деталей, утратив при этом львиную доли самой своей сути, что ужасно утомляло ведьму. Впрочем, такое же отношение у неё сформировалось и к виновнику сего торжества. За всей той мишурой, что разбрасывал вокруг себя Фантен, она едва улавливала саму его суть, иногда теряя веру в то, что само наполнение в этом человеке присутствует. Возможно, именно желание убедиться в наличии за всем этим осколочно-иллюзорным хаосом реального человека, и стало причиной происходящего этим вечером.
- Несколько странно, ты не находишь? Возвышенно рассуждать о том, что есть вещи страшнее смерти человеку, который первым делом убеждает себя в том, что его собственной жизни ничего не грозит. – Она поднялась со своего места, и уже в следующее мгновение оказалась за спиной Фантена. Сжатый в руке кинжал прижат к его горлу, а сама она склонилась, чтобы выдохнуть ему на ухо тихое, - не убью… Хотя, возможно, и следовало бы.
Резкое, четкое движении, после которого на шее гостя осталась тоненькая алая полоска неглубокого пореза. Лезвие сменило свет, наполнившись кровью мужчины, маленькой плата за сегодняшнее представление. Всё же, она так старалась для долгожданного гостя.
- Я сильнее тебя, Мирелла.
Тирада Селестена вызывала у неё какое-то болезненно умиление в комплекте с презрением.
- Лучше бы ты был умнее, лягушонок. – Ведьма улыбнулась, отойдя к столу. – Как глупо заявлять о собственном превосходстве, не узнав противника.
Она вернулась, вернувшись к своему гостю. Шприц с сывороткой правды. В другой ситуации, - вещь бесполезная, но сегодня, учитывая то, что организм Фантена одновременно был ослаблен действием зелья и ядом Арахны, она не оставляла ему шансов на сопротивление. Легкий укол и несколько мгновений ожидания, пока начнется действие.
- Да, ты действительно сильнее, по крайней мере, физически. Ты ведь гордо называешь себя мужчиной. - На этих словах на губах цыганки появилась презрительная ухмылка. – Природа сделала мужчин сильными, а женщин – выносливыми. Женщина может выдержать ту боль, от которой мужчина сошел бы с ума. Эта способность ей дана исключительно по той причине, что мужчина не перестает ей эту боль причинять. Природа всегда всё уравновешивает.
Вернувшись в собственное кресло, она придвинула его ближе к Селестену.
- Чем ты собрался меня пугать? Что такого можешь сделать, чего я до сих пор не видела? Иллюзию? Я не ребенок, чтобы бояться чьего-то больного воображения. Злом? Я видела достаточно темных тварей, настолько темных, что в них ничего не осталось от людей, которыми они были. Люди – самое страшное, что есть в этом мире, других же существ я  не боюсь. Ад окружает меня с детства, он вокруг меня, он внутри меня, заполнил мое сознание криком тысячи душ. Я живу в Аду, дорогой. Я человек, потерявший свою цель, обреченный на лишенное смысла существование в этом отвратительном мире, при этом не лишенный мазохистских наклонностей. Я даже смерти своей не могу бояться, потому что, буквально, видела её в лицо. Чего мне бояться, Селестен, чем ты можешь меня напугать?
Она намеренно проигнорировала последующие вопросы. Фантен сам подвел её к той теме, которая была интересна, но раскрывать всех карт она не спешила. Отрава, которой ведьма его накачала, полностью потеряет свои свойства лишь на следующее утро, у неё есть целые сутки, а потом, возможно, её здесь даже не будет.

+2

11

Сколько раз он видел их - людей, загнанных в угол и лишённых возможности сопротивляться. Видел эти губы, сжатые в нить и сверкающий взгляд. Все свои эмоции, всю ярость выбрасывают они в глаза, отчаянно и тщетно мечтая о том, что "прожечь взглядом дырку" именно сегодня перестанет быть метафорой и воплотится в реальность их стараниями. Образ этот был жалок не менее, чем напускное равнодушие, не менее, чем пустая бравада.
Если противник превзошёл тебя, пусть даже временно, если прямо сейчас ты не можешь ударом ноги сломать ему челюсть, прежде, чем вспороть живот, любая перемена в поведении унизит тебя. Селестен давно уже пришёл к этому выводу - насмешливо, с сочувствием волка, оставившего от кобылы гриву и хвост, с позиции превзошедшего. И вот наконец оказался на месте того, кого превзошли. Временно - он не сомневался, - но превзошли. И пришла пора оставаться собой и держать лицо, не меняя мины.
- Я знаю достаточно, - произнёс он, морщась: порез на шее нещадно пекло, но руки налились свинцом, и не то что заживить рану, даже поддаться инстинкту и зажать её ладонью он не имел возможности.
К счастью, она была столь неглубока, что даже струйки крови не стекло к воротнику. Фантен улыбнулся, наблюдая за цыганкой - и, несмотря на то, что он не собирался выказывать напускного равнодушия, улыбка вышла мёртвой - ведь такими были многие, многие его улыбки.
- Ты что-то путаешь, - начал он, лихорадочно соображая, что за дрянь она вколола ему: он не почувствовал запаха, не было жжения, не было цвета.
Веритасерум?
Это шутка, что ли?

- Я не фокусник-магл, обещающий невиданное шоу, Мирелла, я не собирался тебя удивлять, да и запугивать, - веритасерум?
Он не представлял, как на него подействует сыворотка правды. Если сам человек зачастую не видит различий между истиной и ложью, возможно ли вывести его на чистую воду?
- Я давно вырос из этих коротких штанишек, - речь ломалась, из памяти выпадали простейшие обороты, неудержимое стремление выражаться просто причиняло ему почти физическую боль, - ну и дрянь! - Мне совершенно безразлично, будешь ли ты бояться, сможешь ли изумиться, я получу удовлетворение от любых эмоций и мыслей, как только смогу добраться до них. А пока... - он прикрыл глаза, поднимая брови, точно в стылом недоумении, - Пока... - собственный голос напоминал ему шелест иссохших колосьев, что легко сломать между пальцами, - Ты ничего не можешь мне дать. Полагаю, моя кровь, который ты так бессовестно завладела, принесёт тебе куда больше пользы, чем веритасерум, бегущий теперь в моих жилах. Задавай вопросы, к чему прелюдии, что ты хочешь узнать? Чем я могу тебя напугать? Чем угодно. Я влезу к тебе в голову и вытяну каждый твой страх за голый крысиный хвост лучше любого боггарта. Не думай, что ничего не боишься, страх есть у каждого. У каждого, чьё сердце ещё бьётся.

+1

12

- Скука. – Слово, произнесенное на выдохе, вырвалось с её легких тихим шипением. – Пожалуй, единственное, чего я не переношу. Не заставляй меня скучать, дорогой.
Он напоминал насекомое, которое попалось в руки ребенку. Дети – жестокие существа, таковы они от того, что ещё не познали жестокости. Не зная боли, нельзя понять, что причиняешь боль. Когда ребенок ловит жука, он забавляется с ним, экспериментирует, отрывая по одной ножки, поджигая крылышки, втыкая булавки в брюшко. Мирелла смотрела на Селестена с тем же выражением, с которым дитя смотрит на подопытного жучка.
Она уже напоила его зельем, потыкала иголкой, поцарапала ножом. Не то, чтобы это исчерпало её интерес, скорее, он даже не появился. Все это цыганка проделывала много раз. С людьми, которых ей приводили егеря и пожиратели, с теми, кого нужно было расколоть, кто должен был раскрыться. Каждый раз, каждый раз это казалось ей забавным. Каждый раз подопытный раскрывал новые грани, удивляя, заставляя сопереживать, ликовать, даже, уважать, но сейчас…
Сейчас, когда перед ней сидел человек, который разжигал в её сердце интерес одним своим присутствием, сейчас ей было не по себе от накатившейся скуки. Но, это был ещё не финал. Мирелла не теряла надежды на то, что за всей этой шелухой и мишурой, мастерски разбрасываемой французом, она найдет что-то стоящее.
Фантен держался достойно, со всех сил старался держаться. Но она видела, как ему неприятна эта ситуация, как тяжело ему переносить то, что Мари с ним делает.
Её взгляд бесцельно блуждал по комнате, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Роман ушла глубоко в собственные мысли, пропуская добрую половину слов мужчины, пока не услышала то, что смогло привлечь её внимание.
- Это не веритасерум. – Снова выдохнула она. – Не совсем.
Это зелье было не её творением, нет. Разработка её мужа – человека настолько изощренного в темной магии, настолько впитавшего в себя всю ту тьму, которой восхищался, что даже дементоры бы не позарились на его душу. Мирелла долго билась над тем, чтобы избавить зелье от специфичного запаха. Шалость удалась.
- Боггарт? Знаешь, мне бы было интересно, я так давно их не видела. Уверена, что он бы показал мне что-то новенькое. – Последний раз она видела его в образе сыворотки правды. Но теперь, когда она лишена своего звания в таборе, когда избавилась от всех запретов, когда не осталось тайн, которые она хотела бы сохранить, теперь он пришел бы к ней в другом облике, облике того, воспоминания о ком обжигают. - И, позволь мне уточнить, я не утверждала, что бесстрашна. Это были твои слова. Я приняла тебя как гостя, но, если ты хочешь, чтобы я тебя боялась…
Она встала, чтобы обойти его, остановиться за его спиной, положив одну руку на плечо мужчины, а другой отобрав у него палочку. Один взмах и цепи приковывают его к стулу, фиксируя руки, ноги и шею, неприятно давя на грудную клетку, причиняя ещё больший дискомфорт.
Мирелла тянула время, которое понадобилось для того, чтобы подействовало зелье. Спрятав палочку мужчины, ведьма вытащила свою. Коснувшись ею виска, она вытащила серебряную дымчато-жидкую нить воспоминания. Резкое движение кисти, и вот эта нить уже на средине комнаты, клубясь и увеличиваясь в размерах, рисует силуэты. Зелье, основанное на принципе работы омута памяти, выхватывает образы с самых глубоких закромов сознания.
Ещё немного и перед ними уже стоит совсем юная Мирелла, прижатая к стене собственным мужем. Рука Габриеля на её горле, его слова на цыганском, которые тогда могли оказаться последним, что она слышала  в жизни. Человек, которого она любила так же сильно, как и боялась.
Роман сама удивлялась тому, что рисовали её мысли. Её это очень забавляло. Да, она тоже приняла зелье, которое уколола Селестену, она сознательно открывала ему свой разум, но вот у него, из-за того, какой эффект производило на организм сочетание введенных ему зелий, возможности контролировать поток сознания не было.
Ещё одно движение руки, на этот раз дымчатая нить плетется от Селестена, только она не обрывается, вьется, показывая им все то, о чем мужчина думает, или боится думать. Показывая все. Она склоняется над ним, шепча над самим ухом.
- Забавно, правда? Теперь твоя очередь, чего ты боишься? Что, или кого любишь? Чем дорожишь? Не заставляй меня скучать, дорогой.

+1

13

Пройдёт совсем немного времени - всего пара месяцев, - и Селестен познает истинный страх. Тот самый страх, что парализует тело и сознание, заставляя кровь смерзаться в замирающем сердце. Но сейчас, не столкнувшись за всю свою жизнь с этим чувством, он уверен, что не боится ничего. О нет, разумеется, это не означает, будто боггарт, увидев его, растеряется, попадёт впросак: у боггартов, встречающих Фантена, имеется широкий простор для фантазии - не известно доподлинно, к слову, для чьей. Однако того самого страха в нём нет - он не рождён пока, хоть и давно уж зачат, но спрятан так глубоко в его чёрном сердце, что даже боггарту не добраться. До поры. До времени. До того дня, когда его боггарт неожиданно примет облик Антареса Гриндевальда.
Сейчас же, когда она спрашивает, чего он боится, Селестену хочется улыбнуться снисходительно - но не в его положении рисовать на лице такие улыбки. Уж скорее следует ему быть озадаченным, ведь он сам не знает, что она вытянула только что из его головы: сделавшись глухим к чужим мыслям и переживаниям, он и к своим как будто оглох. Вероятно всё дело в том, что без чужих чувств он сам пуст, он - сосуд, который теперь вдруг нечем стало наполнить. Но что-то Мирелла вытягивает из пустого сосуда... вытягивает за голый крысиный хвост? Нет, это не страх.
Хмурясь, вглядываясь в серебристый туман, сгущающийся посреди комнаты, Селестен начинает различать знакомые черты, и ему вдруг с отчаянием безумия хочется, чтобы это было что-то другое. Не то, что он уже разглядел. Что угодно другое, но не это.
Мирелла не должна её видеть. Но дикое, бесчестное волшебство неумолимо, - и ему ли жаловаться на бесчестность, - на старом паркете, отливающем медью и серебром в бликах слабого света, стоит девочка с золотыми волосами.
- Элен, - одними губами шепчет Сказочник и хмурится ещё сильней, будто строгий папочка способен прогнать видение, пригрозив наказанием.
Будто Элен поверила бы в "строгого папочку", даже будь она настоящей.
- Кто ты? - спрашивает она, чуть склонив набок голову в ореоле лёгких волос.
Кажется, будто она говорит с Миреллой, будто видит её: в сумерках и призрачности трудно понять, куда устремлён аметистовый взгляд, - но Селестен знает, что дочь говорит с ним. Задаёт вопрос, который и следует задавать при встрече с ним.
Потому что странно, что она до сих пор помнит его лицо.
Потому что это вопрос, на который ему неожиданно сложно ответить.
Потому что он и сам не знает ответа на него. И, конечно, ответ неизвестен Элен.
И если Мирелла вообразила, будто она сможет этот ответ найти, вытащить из его собственной головы, придётся ей разочароваться.
С долгим вздохом Селестен закрывает глаза, не желая отвечать, не желая увидеть, в кого она превратится - в Антареса ли, в Рашель, в Арден.
- Я бы очень хотел тебя порадовать, - неискренне произносит он, ощущая отчего-то безмерную усталость, - Но всё это вызывающе банально. Дочь, любовница, друг. Таких сюрпризов любая коробочка полна.
Как давно ему стало хотеться быть заурядным? Может быть, прямо сейчас, когда так захотелось поверить в то, что он наполнен кем-то, как любой человек. Поверить безо всякой надежды.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (07.09.2016 13:48:13)

+1

14

"Стрелки в плавном движенье по кругу
вечностью метят твои черты.
Я сижу в холодке, лето поймав на ошибке.
Бросаю монетку — до того бесполезный поступок,
что его не должно быть в природе.
Падает и, надломив стебель цветущей вербены, тонет
в сыром перегное.
Бесполезная жизнь чревата расплатой."
Франческа Мочча

Дым рисовал фигуру, подобно цветку, открывалось перед ней сознание Фантена, но что-то в этой ситуации было не так. Вглядываясь в клубящийся дым, ловя закономерности в его очертаниях, пытаясь с нетерпением ребенка выхватить с ещё формирующейся картины интересующий её силуэт, Мирелла понимала, что не получит ожидаемого, не сегодня, не теперь.
Белые клубы кружились вокруг, отражаясь в черных глазах цыганки. Лишь миг потребовался, чтобы перед ними показалась девочка. Слишком сказочная, чтобы быть реальной, слишком реальная, чтобы причинить неудобства. Казалось, что Селестена это действительно задело, казалось, но первое впечатление редко бывает правдивым. Если, конечно, с этим человеком вообще допустимо употреблять слово «правда».
Милое дитя стояло посреди комнаты, рисуемое сознанием мужчины, такое грустное и странное зрелище, что Мари было не по себе. Возможно, оттого, что эта картина вызывала у неё слишком много ассоциаций, слишком много воспоминаний будили в ней эти призрачные очертания. Сдерживать собственные мысли и контролировать разум Фантена, не выпуская лишнего, показывая стоящее – это было дьявольски трудно. Женщина крепче сжала руку на плече Селестена. Она не сомневалась, что её муж без труда бы справился с подобной задачей, но его здесь не было, да и помогать её супруг вряд ли бы стал.
Странное ощущение пустоты угнетало её теперь. Роман не знала, откуда оно взялось, было ли это её собственным чувством, или же его навеяли мысли Сказочника, но от этого все происходящее теряло краски, казалось приторным и тошнотворным.
Комната понемногу начала наполняться образами. Кроме заявленных прежде: жены, любовницы, друга, здесь появилось ещё около двух десятков «персонажей». Кто-то обретал более четкие очертание, свидетельствуя о собственной важности в жизни Фантена, чьи-то черты едва можно было различить.
Мирелла отошла от своего узника, разбивая шорохом юбок и звуком шагов уже обжившуюся в комнате тишину. Кружась между силуэтами, переходя от одного к другому, она пыталась заглянуть им в глаза, найти во взгляде отголоски чувств, мыслей, но почти все они были пусты, абсолютно пусты. От этого волнение охватывало её все сильнее. Все это она делала так, чтобы обходить стороной самый первый образ, замечая при этом все движения ребенка, который, казалось, все ближе подходил к любимому папочке.
Завершив обход, Мари присела возле девочки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Руки цыганки дрожали, а сердце неистово колотило. Это было так просто, все это время, все её сомнения были не более чем детским заблуждениям. Интерес к ситуации окончательно исчез, уступив место грустным выводам. Она взяла малышку за руку, погладила по розовой щечке.
- Глупость. Все это – одна большая глупость. – Роман засмеялась, но, вместо привычного задора, в смехе слышался практически истерический надрыв.
Только в глазах этих странных духов-мыслей она ясно смогла увидеть интересующие её ответы, только вот, к Селестену они имели уж косвенное отношение. Весь этот интерес, который он вызывал у неё, все желание его разгадать было всего лишь наваждением. Теперь же она видела себя в этом странном человеке, она видела собственное опустевшее сознание. Мечты, люди, страхи – все эти неотъемлемые части нас самих, они имеют свойство исчезать, лишая внутри зияющую пустоту. Можно потерять одну составляющую, две… Но, когда человек растрачивает все – он перестает существовать. Кто-то теряет, кто-то и вовсе не способен их обрести, но факт есть факт – без них мы пусты внутри.
Таким был для неё Селестен, но сейчас пришло понимание, что такой же стала и сама Мирелла. Слишком много потеряно, слишком много не найдено. Увлекшись странной и опасной игрой, они оба превратились в пустые сосуды. Забыли о главном, потеряли возможности.
- Потрясающе. – Роман отпустила ручку девочки. – Просто потрясающе.
Она обернулась к Селестену. Теперь в её глазах не было жестокости, это была горечь с примесью жалости. Жалела она не его, нет. Едва ли этот человек нуждался в сострадании. Ей было жалко себя. Цыганке казалась противной пустота, застывшая глубоко внутри. Там, где когда-то горело строптивое сердце.
Мари вернулась к своему креслу, чувствуя ужасный упадок сил. Сев напротив Фантена, ведьма освободила его взмахом палочки. Слабость от седативного средства не позволила бы ему самостоятельно даже встать на ноги, а мучить мужчину больше не хотелось.
Путем незначительных манипуляций с палочкой, Роман организовала между ними столик с чаем и сладостями. Женщина сомневалась в желании мужчины что-либо ещё пробовать в её кабинете, но, на то она и хозяйка, чтобы предложить угощения.
Образы из сознания Селестена разместили на напольных подушках рядом с ними.
- Ну, что же, дорогой, познакомь меня с нашими гостями. Мне интересно послушать. Я люблю истории.
Запах лавандового чая наполнил помещение. Происходящее слабо походило на заурядное чаепитие. Но, разве у двух столь интересных личностей может быть хоть что-то заурядное?

+3

15

Отчего-то самые красивые конфеты оказываются зачастую на вкус скучнейшими до разочарованного зубовного скрежета. Эти чудо-трости в полоску и завораживающие спиралями, которые будто шевелятся, леденцы на палочках, и пышные кремовые розы, и сахарные завитки - всё банальная сладость без изюминки изумления. Маленький Селестен не любил их, предпочитая простые с виду, но вкусные; почему же, став взрослым, он сам превратился в красивую конфету? Он думает об этом, с выражением равнодушного, глупого удивления в глазах рассматривая печенье в корзинке на столе, и за эти мысли он хотел бы ненавидеть Миреллу, возможно, сильней прежнего, но больше не может. Как будто простейшая правда, ведомая ей теперь о нём, делает бессмысленным любой конфликт, как вершина делает бессмысленным восхождение.
- Я тоже люблю истории, - говорит он медленно, откидываясь на спинку кресла, и потирает холодными пальцами порез на шее.
В кончиках пальцев россыпь песка и потаённая дрожь, похожая на последствия отравления. Эхом ей в груди бродит заблудившаяся тошнота, исключая всякие мысли о печенье и чае, но Мирелла, очевидно, и не собиралась предлагать ему угощение, оно - всего лишь декорация, узор на стекле, размалёванный задник театральных подмосток.
- Но только не всамделишные, Мирелла, - добавляет Фантен, и в его интонациях можно услышать нечто, что, кажется, не проникало в них никогда, нечто, чему, казалось бы, просто неоткуда в его голосе взяться, - печаль.
- Я люблю истории выдуманные, они непредсказуемы, они будоражат сознание, стимулируют воображение, вселяют чувства. Всамделишные скучны, разве не так? В особенности те, что происходят в моей собственной жизни.
Он врёт, конечно.
Каждый человек в этом облачном мареве, каждый взгляд и жест - история, дорогая ему сердцу куда больше, чем сотни прочитанных и сочинённых сказок. Он ревнив и не намерен ими делиться. Только не так. Не здесь и не с ней. Это, может быть, последняя попытка сражения с той, война с которой окончилась, не начавшись. Вялый взмах незаточенной саблей, шелест травинок, соскользнувших с яркого лезвия.
- К чему тебе чужие жизни, ведь ты цыганка. Твоя собственная должна быть красочней и звонче любой из них.

0


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Прошлое » Где нам стоит провести черту?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC