Hogwarts: Ultima Ratio

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Завершённые эпизоды » reservoir foxes


reservoir foxes

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

- дата: 15 сентября 2015
- место: Британский музей, запасники
- участники: Celestin Malfoy de Fantin & Alice Malfoy de Fantin
- внешний вид: в первых постах
- краткое описание: Селестен давно знал Алис, но отношения их как-то не складывались. Хорошие знакомые, приятели - назовите как хотите. Но была в том какая-то недоговоренность. Поставить точку мужчина решил в тот вечер, смело решившись аж на захват заложников. Только б она на него посмотрела. Идея была обречена на провал, но приведена в исполнение. Галерея оцеплена сотрудниками полиции - шутка ли, вооруженный захват заложников. Получивший огнестрельное ранение Селестен вместе с Алис запираются в запаснике и бежать больше некуда, остались финальные строчки. Обними меня в последний раз.
- примечания:

Никому не доверяй
Наших самых страшных тайн,
Никому не говори, как мы умрем.
В этой книге между строк
Спрятан настоящий бог,
Он смеется, он любуется тобой.
Ты красива, словно взмах
Волшебной палочки в руках
Незнакомки из забытого мной сна.
Мы лежим на облаках,
А внизу бежит река,
Нам вернули наши пули все сполна.

Я-то вижу, я-то знаю
Это все игра такая
Ты бежишь, я догоняю
Обернешься, убегаю
Разомкни свои объятья
Прикури мне сигарету
Ждут машины у подъезда
Ай карету мне карету
За окном фонарь мигает
Тени тянет к изголовью
Наше время истекает
Истекает алой кровью

+2

2

[avatar]http://sh.uploads.ru/hZ7MN.gif[/avatar]Как без тебя прожить. Кем без тебя прожить. С кем без тебя прожить, если нельзя с тобой. Осень ввела режим, строгий такой режим, осень ввела войска, правила и конвой. Птицы ушли на юг. Рыбы зарылись в ил. Осень ввела войска. Осень взвела курок.Мне не хватает слов. Мне не хватает сил. Это чужая ты. Это чужой порог. Дальше уже нельзя, дальше твоё тепло. Я не могу войти. Я не хочу на чай. Слышишь, они идут – каплями за стеклом. Скоро меня найдут. Здесь комендантский час. Запах - протяжный стон, даже дышу с трудом, вязкий густой туман держит дверной проём.
Пахнет ванильным сном твой золочёный дом.
Будущее - корицей.
Прошлое – имбирём.

- Кот Басё

Говорят, ошибаться необходимо. Без ошибок не получится достичь чего-то серьёзного и важного, ошибки ложатся в основу опыта, на фундаменте из ошибок вырастает стройное здание успеха.
Но бывают другие ошибки. Ошибки, подобные камешку, что, покатившись по склону, станет началом лавины, которая тебя погребёт. А вместе с тобой - тех, кто стоял рядом.
Не совершай роковой ошибки, стоя рядом с другими. Стоя рядом с теми, кто близок тебе, кто важен, кто - драгоценность. Но что, если эта ошибка заключалась именно в том, чтоб встать близко. Слишком близко. Встать и проявить исключительную глупость, попытавшись остаться. Так. Близко.
Лавина несётся вниз, сметая всё на своём пути, и тебя она смела уже, давно, она разметала твою жизнь бессмысленными обрывками и осталось лишь подождать: очень скоро мир избавится от тебя, вытолкнет, выплюнет, как горчащую косточку, - лишнего, неприемлемого, чужого.
Но вдруг твой взгляд фокусируется - это очень трудно, пока ты летишь в обломках боли и хаоса, - фокусируется на том, кто рядом, и вдруг это - Она.

И вот он смотрел на Неё и думал, что, наверное, ошибаться необходимо. Это ужасно в самом деле, ужасно глупо, но он так думал, и весь этот летящий к чертям хаос был ему безразличен, и глухая боль, опоясывающая тело гадкими мокрыми лентами, пропитанными бензином и хлором, и всё то отвратительное, что Она могла бы сейчас о нём думать, что Она должна сейчас о нём думать - всё это было ему безразлично.
Вернее даже сказать, что боль была его союзником, эта боль была его эластичным бинтом, тем, которым он приматывал Её к себе, ведь Она тоже была женщиной. А женщины так чувствительны к чужой боли.
И это - тоже было ужасно глупо.
Весь он с головы до ног был ужасно глуп, был нелеп, нескладен и просто смешон, но думать об этом он не мог, ведь он летел с горы в смертельном хаосе, он уже умирал, и Она была рядом, а всё остальное не имело значения. Потому что он умрёт рядом с Ней, на Её руках, и то, что скажут или подумают о нём другие, и даже Она - после, - по сути его не касалось. Это ничего не могло бы изменить.
Уже ничто ничего не могло бы изменить.
- Когда я был маленьким, у нас дома жила кошка, - произнёс Селестен тихо, вжимая ладонь в некрасивое влажное пятно крови на рубашке, - Хищная тварь, из числа таких, какими могут быть только кошки. Воплощение зла. Мы с сестрой ужасно боялись её и однажды провели весь сочельник, запершись на чердаке, потому что она сидела у самой лестницы и мы просто не решались спуститься. Знаешь, глаза у неё так горели в темноте, точно две фары, - он поднял ладонь к лучу тусклого света и равнодушным взглядом смотрел теперь на маслянисто блестящую на пальцах кровь - она казалась гуще, чем была на самом деле, как будто расплавленный сургуч, который почему-то не обжигает, - Мы сидели в темноте и рассказывали друг другу истории.

*

http://www.cutehotguys.com/d/61429-1/Handsome+American+actor+Lee+Pace+iPhone+6+plus+wallpapers+1080x1920+_11_.jpg

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (30.05.2015 02:18:33)

+1

3

Почему-то нам всегда кажется, что мы умрём в собственной постели, в окружении близких нам людей. Забавно. Ведь зачастую случается нечто неожиданное — и ты вдруг осознаёшь, что жизнь кончена, и в панике пытаешься умчаться от смерти, хотя на самом деле едва шевелишь руками и ногами, а солнце, раскачиваясь, словно маятник, неумолимо опускается на тебя, как ты ни стараешься улизнуть из-под него
Джоанн Харрис

Ты знаешь, сегодня утром ангелы плакали? Алис, разумеется, не верила в то, что своими дождями Альбион обязан этим крылатым созданиям, описанным в религиозных писаниях и вознесенных на картинах множества художников. Но так говорила Кейли Сарк с которой она каждое утро посещала службу. Сама Лефевр в жизни не пошла бы в церковь если бы не её соседка по съемной жилплощади и убранство островка веры. Как оказалось, молодого экскурсовода можно было подкупить обещанием выпить кофе в Гайд Парке и восхищающими разум скульптурными ансамблями. Само служение девушка всегда пропускала мимо ушей, за что - по мнению дрожайшей Кейли - непременно поплатиться после своей кончины. Подруга считала, что с такой рассеянностью и потерянностью в повседневной рутине девушка непременно попадет под колеса одного из черных кебов или алых, как спелая клюква, двухэтажных автобусов. Она не только так считала, но и находила необходимым поставить Алис в известность, беспрестанно тараторя о своих "ясных" взглядах на мироздание. Но рыжая и это чаще всего убирала на задний план, лишь изредка вспоминая какие-то обрывки разговоров, пока варила кофе в турке или ждала своего поезда в метро.
То, что ангелы плакали сегодня по утру, прицепилось к её сознанию, словно не определившийся пластырь - толи ему отклеиваться, толи нет. Этот фантик от очередного "важного" разговора помогал ей остаться в более или менее здравом рассудке, когда всё произошло.
- Когда я был маленьким, у нас дома жила кошка, - рыжая вздрогнула, словно её коснулись ледяной рукой по загривку и опустилась на колени рядом с Селестеном, дрожащими руками перебирая содержимое коробки. Это был жест по инерции, результат привитой матерью привычки с самого детства. Если кто-то попал в беду, ему всегда следует оказать помощь, говорила Женивьев. О том, что следовало бы делать, если ты сам оказался в затруднительном положении матушка умалчивала, наивно полагая, что её примерная дочь никогда не допустит подобного. Что бы сказала эта почтенная женщина, если бы увидела их сейчас? Милую дочурку и мальчика из дома по соседству, которым она постоянно умилялась и с щемящей тоской радовалась, отпуская их гулять июльскими вечерами. Она непременно узнает обо всём из сводки новостей, но тогда это уже закончиться и в совете не будет совершенно никакого смысла. Алис выудила из коробочного кавардака жгут бинтов и нервно разорвала бумажную упаковку.
- Хищная тварь, из числа таких, какими могут быть только кошки. Воплощение зла. Мы с сестрой ужасно боялись её и однажды провели весь сочельник, запершись на чердаке, потому что она сидела у самой лестницы и мы просто не решались спуститься.
Подняв на приятеля, ставшего вооруженным захватчиком, взгляд она думала, что Селестин вот-вот улыбнется. Скажет, что всё это шутка, что он, приехав в Лондон, решил поздравить её с прошедшим днём рождения, удивить, произвести впечатление. Почему она не билась кулачками о запечатанные двери, почему не кричала о помощи, почему так боялась расстегнуть мужскую рубашку, замерев в ожидании, и подложить бинт? Алиса не знала ответов. Она лишь понимала, что утром ангелы плакали и что он с сестрой жутко боялся кошки. В этом леденящем ужасе происходящего кровь казалась брусничным вареньем, вишневым соком, алым маслом с полотна Ван Эйка. И почему рыжая вспомнила про него и не рискнула спросить, зачем Фантен всё это сделал? Зачем ворвался в её спокойную жизнь, поменяв всё местами, зачем приставил пистолет к её виску и прижал к себе живым щитом?
Они были двумя французами, выброшенными на чужой берег, так сильно похожие друг на друга и в корне разные. Мальчиком и девочкой, не раз проводившими лето вместе, попытавшимися в юношестве перевести дружбу на новый уровень, нежно целовавшимися под липами в любимом парке, кормившими друг-друга несбыточными мечтами и выдуманными историями, познавшими горечь прописной истины - этого слишком мало для того, что бы быть вместе. Сначала он исчез из её жизни, потом опять вернулся, неожиданный и безудержный, как ураган Виктория. Потом она удалила его сообщение на автоответчике и уехала в Уэльс на целую зиму. А потом еще и еще. Целая цепочка встреч и расставаний, недосказанных слов, лживых обещаний, заслуженных обид и сорванных поцелуев.
- И ты еще смеялся, когда я сказала, что боюсь коал, - одними губами произнесла она, гипнотизируя багровое пятно, сквозь которое уходила родная жизнь. Алис вздрогнула вспоминая, как потеряла нерожденного ребёнка, у которого могли бы быть его глаза и вкрадчивый, шелестящей оберткой долгожданного подарка, голос. В ту осень дожди были проливными и синоптики сетовали, что Темза поднялась достаточно высоко. Она уехала к родителям в Манчестр и ничего ему не сказала. Не сказала, что у них должна была родиться девочка и как сильно она надеется, что ей не передастся отцовский характер. Не случилось, не сбылось.
- Коалы...Они ведь..ну знаешь, - её голос преломился, словно что-то внутри с пронзительным хрустом сломалось. Не было больше паники, непонимания, страха, желания ответить сумкой по выбритой щеке или зарыться в объятьях. Лефевр не хотела звать на помощь, её коробила мысль, что кто-то может потревожить их единение. Одиночество чудовища и розы под стеклянным колпаком. Для неё существовала лишь история про кошку и кровавое пятно, с которым что-то нужно было делать. Отец советовал ей идти на врача, но девушка была уверена - счастливая звезда жизни искусствоведа загорелась в её жизни не просто так. Еще никогда Алис так не ошибалась, - они очень свирепы в гневе. Это бывает крайне редко, но я как-то читала, в одном журнале, что взбесившаяся коала выцарапала мальчику глаза, когда тот захотел покормить её сахарным тростником. И никто об этом не задумывается, когда покупает всн эти милые плюшевые игрушки или подходит поближе к вальеру. А у них же глаза - пуговки и еще эти когти...
Рыжая пожала плечами неуверенно, словно тянулась к раскаленной медной ручке, коснувшись подушечками пальцев пуговиц на рубашке. Она не могла поднять взгляда, заглянуть в родные и непонятные омуты его глаз, заставить себя улыбнуться глядя на влажные губы. Крепче зажимая в руке бинт, девушка проглотила подступивший к горлу комок. Словно, игнорируя рану до этого Алис делала её несуществующей.
- Помоги мне снять рубашку. Нужно остановить кровь до прихода врачей.
Если они вообще прийдут. Если полиция не решит дождаться его кончины и не выломает дверь в тот миг, когда преступника уже покарает жизнь. Выходит, не зря эти крылатые твари сегодня плакали?

Отредактировано Alice Malfoy de Fantin (30.05.2015 03:15:55)

+1

4

[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/6-57KZQWR3OK.gif[/avatar]Мы накажем друг друга высшей мерой отчаянья
для того, чтоб из памяти этот вечер изъять…
Здесь одна только пуля…Не огорчайся, -
я кручу барабан и эта пуля – моя…

- Fleur
Лампа на потолке иногда потрескивала, и свет слева под пыльным плафоном едва уловимо вздрагивал, как будто был записан на видео, и видео подвисало. Странное вышло бы видео. Неинтересное.
Тесная комнатка, куча хлама, красивая женщина с рыжими волосами. Отчего-то такая взволнованная.
Отчего-то обеспокоенная тем, что станет с этим хламом, этим пустым и бессмысленным человеком у её ног.
Он чувствовал это. Чувствовал, как вместе с кровью из него вытекает жизнь, а вместе с жизнью - остатки того, что было внутри, что имело значение, что могло бы привести его однажды куда-то, но не привело и не приведёт уже никогда, потому что он встретил Её. Так вышло: он встретил Её, он считал эту встречу величайшим счастьем в своей жизни, и в то же время понимал, что эта встреча его жизнь и разрушила. Но, если бы он мог выбирать, он бы снова выбрал Её.
Но, если бы он мог выбирать, сделал бы он ещё раз то, что сделал? Кинул бы этот камешек вниз с горы? Взял бы билет до Лондона, купил бы пистолет в Хэкни, пришёл бы в музей - воспалённый, безумный, отчаянный?
- Я думаю, любого зверька, даже самого милого, можно довести, если постараться, - улыбнулся Селестен, покосившись на Неё, - И он тогда не просто глаза выцарапает. Кто знает, что там было на самом деле? Может, пацан поссал сначала на этот чёртов тростник? - он скривился и сам не понял, отчего - от боли или от гадостного ощущения, коснувшегося губ вместе с грубыми словами, - Прости... Глаза-пуговки это действительно жесть.
Он чувствовал, как превращается в неодушевлённый предмет. И неожиданно это было забавно. Онемение, ползущее по пальцам, делало их то ли деревянными, то ли пластиковыми, и казалось, что пластик разливается у него в груди, обволакивая всё, что там есть, обращая всё в вещи: сердце - в сломанный будильник, лёгкие - в лопнувшие праздничные воздушные шарики, желудок - в спущенный футбольный мяч, кишки - в старые потрёпанные канаты с корабля с алыми парусами. На этом его познания в анатомии заканчивались, и фантазия набирала обороты: моток серебряных ниток, на которые Алис подвешивала игрушки на рождественскую ель; стеклянный шарик с цветком внутри, который он подарил ей на день рождения в год перед школой; деревянная трещотка; скомканный воздушный змей, который они расписали сами вручную; косточки от вишен, деревянные палочки для мороженого, истёртый плетёный кожаный браслет, шелуха жареных каштанов, птичьи перья, обточенные морем до гладкости осколки стекла...
- Парень, у которого я купил пистолет... У него тоже были жуткие глаза. Совершенно как пуговки, пластмассовые, блестящие, и в одном ещё пятно такое, как будто заводской брак. Белое. Или жёлтое.
Снять рубашку? Врачей???
Он хотел рассмеяться, но вышло из рук вон плохо: хриплый, надсадный птичий кашель вырвался из груди, Селестен попытался отпрянуть, но за его спиной была стена, и получилась только жалкая попытка вжаться в неё. Нога разогнулась, резиновая подошва кеда проехалась по полу, оставляя на нём, сером до прозрачности, красивый алый росчерк крови, и с треском ткнулась в какую-то коробку.
- Никто не придёт, - улыбка его сделалась усталой и виноватой, глаза вновь нашли её лицо, веки задрожали, - он сам не понял, отчего - то ли от накатившей грусти, то ли от восхищения, то ли это сознание вознамерилось покинуть его раньше времени, - Эй, брось эти глупости, ладно? Я уже всё сделал, что мог, мне дальше нельзя.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (31.05.2015 00:20:49)

+1

5

- Если ты не прекратишь нести чепуху, я заставлю тебя дышать нашатырем, - Кейли Сарк в жизнь бы не поверила, что ее рыжая соседка способна кричать так уверенно. Да что там кричать, Алис натурального угрожала, хоть делала это в свойственной ей манере: выходило все как-то наперекосяк и по диагонали. Слова словно обдали ее кипятком, девушка даром что не отскочила от Селестена, от этого смеха, от странного звука разбивающегося стекла. Он, разумеется, принадлежал совершенно другому миру, никоим образом с ними не связанному, но рыжая почувствовала, что именно так могло разбиться ее сердце, если бы поэты были правы и подобное было возможно. Каждый раз, когда они замыкали круг и выходили на новую спираль. Кто-то в кожаной перчатке сжимал в руке бокал и тот обращался в стеклянную крошку - лишь обезображенная ножка могла подсказать, чем еще недавно были эти осколки.
И вот он сделал это снова. Разжал руку и стеклянный водопад рухнул на пыльный пол к его ногам. Рыжая попыталась заглянуть в его глаза, попросить - о дикость! - прощения за то, что повысила голос, - и столкнулась с неприступной стеной. Его улыбка стреляла навылет, она была опаснее серебряной пули, арбалетного болта, ядовитого дротика и алой точки лазерного прицела. Стоило лишь взглянуть на то, как Селестен улыбался, так Алис понимала, что пропадала в очередной раз. И готова была пропасть еще раз и еще. Как безумный художник, отправляющийся в царство небесной красоты, каждый раз расплачивавшийся с паромщиком частью своего тела. В какой-то момент ему пришлось отдать сердце и разум его навсегда застрял на дороге отсюда туда. А ему, этому парню с туманным взглядом, не нужно было ее сердце. Каждый новый раз он целился в душу, в саму жизнь. И стоило улыбке погаснуть, как меркла сама Алис.
А что если завтра он уже не улыбнется? Что если он не улыбнется уже через полчаса? Сердце бешено забилось и к горлу подступило тошнотворное чувство. Кэйли Сарк говорила, что  от волнения тошнит только в фильмах и то, не самых умных героинь. Но она ничего не понимала в жизни, эта чертова Кейли. Она не знала, каково это сидеть подле умирающего человека, который только сейчас понял, насколько страшны эти глаза пуговицы. Сидеть и смотреть на его дрожащие губы, заставляя себя поднять взгляд выше и проваливаясь в этом приказе. Если Алис заглянет в его глаза, то заплачет и будет в истерике кататься по полу заведенным волчком и остаток своих дней проведет в комнате с белым потолком без права на надежду. Эта верующая Кейли, несмотря ни на что в жизнь не поймет, как это бывает. Жить. Это видно только в такие моменты.
Которых лучше бы вообще не было.
- Чертов эгоист, - шепчет рыжая унимая дрожь в голосе и желание сорваться с места. Дешевая драма в которой главная героиня непременно должна размозжить свою голову об угол комнаты. Алис бросает из крайности в крайность, словно маленький плот посреди настоящего шторма. Она опускает голову и медные пряди закрывают глаза, щеки, все лицо целиком. Они спадают на плечи, вырвавшись из высокой прически и ширмой встают между мальчиком и девочкой, которые так и не научились слову "любить". Алис крепко сжимает ладошки в маленькие кулачки - рядом с Селестеном она вся казалась крошечной, миниатюрной, кукольной. Он воровал ее чувство реальности и делал вид, что так и надо. По щекам, закипая, скатываются слёзы, рыжая теряет воспоминание о том, как они созрели в уголках глаз. Понимает лишь, что они - кислота. Они - острые лезвия рассекающие плоть и обнажающие душу. И пытаясь скрыть настоящие чувства, повторяя сотню раз разыгранную партию, рыжая продолжает гневную тираду, - ты постоянно думаешь лишь о себе, а остальных словно не существует. Все эти выходки, реплики, жесты. Ты хотя бы на секунду задумался, что мне прикажешь сделать, после того как умрешь? Эгоист и общаешься с людьми, у которых глаза пуговицы. И шутишь опять не в кассу и еще все эти твои улыбки...не хочешь помогать, я все сделаю сама!
Алис резко убирает его руку от раны, прижимая свои ладонь с бинтом. Фелис всегда говорил, что его дочь совершенно не умеет делится собственными переживаниями. Девочка всегда тонко чувствовала эмоции других, желания и стремления, опасения и страхи. Для нее было очевидностью, а не тайным посланием: что хотел донести художник изображая Исуса пухлощеким весельчаком или почему поэт ломал рифму посреди стиха ради одной только строчки. Но свои собственные переживания оставались загадкой в первую очередь для нее самой. Ее водили к врачам, меняя их в погоне за лучшей характеристикой. И всем им Алис портила репутацию, ведь они так и не смогли прорваться до этого эмоционального кокона. И рыжая не смогла.
Она говорила много и не впопад, еще больше молчала и опускала глаза. Это иногда перерастало в скандалы, которых она пыталась избежать. Запиралась в ванной и сворачивалась калачиком в чугунной лодке. Ее сейчас очень не хватало.
Ощущая, как холодеет кровь, Алис поняла, насколько все это бесполезно и тщетно. Ее хрупкие плечи дрожали, а она все пыталась закрыть зияющую алую дыру, приковывая ладонь ладонью. Липкая, чавкающая жидкость не хотела возвращаться назад, как не желало вновь вставать заходящее солнце. Это было нечестно и слишком правильно, для того, чтобы быть жизнью. Чтобы быть правдой.
- Ты идиот, Фантен, - вместо "я тебя люблю". Девушка медленно сползает по полу, пытаясь согреть рану своим дыханием. Она понимает, что еще немного и он замерзает, что ему не хватит тепла и крови. И если бы это было в силах Алис, то рыжая непременно бы пустила свою по его жилам. Она глупо, как выброшенная на берег рыба, хватает ртом воздух.
- Идиот и эгоист, - вместо " пожалуйста, не умирай".
Рыжая сворачивается клубком, рядом с ним и захлебывается от собственных слез, пытается утереть их окровавленными руками и с новым приступом содрогается без единого всхлипа. Он сам научил ее плакать без шума, что бы никто никогда не узнал. Он был хорошим учителем и очень дурным мужчиной, так сказал бы каждый третий читатель.
Лампочка глупо трещала и мигала, хотелось, что бы она погасла навсегда и не мозолила глаза, но Алис боялась, что тогда погаснет и Селестен. Она осторожно прижалась виском к его груди, все еще зажимая рану ладонями. Сломанная кукла переставшая окончательно понимать, что не так с этим чертовым миром?
- Ты узнал, куда улетают все эти откормленные утки из парка? - кажется, что с каждым словом с ее губ срывается клубочек пара, который она передает красному пятну, самому важному и значимому, что у нее сейчас есть. Словно Маленький Принц заботится о своей капризной и строптивой розе - не самой лучшей спутницы по жизни и после. Алис чувствует, как пустеют ее глаза, но она не может сказать, что не будет ей жизни, если этот идиот вздумает сейчас умереть. Вместо этого спрашивает про птиц, дурацких птиц, отчего-то вспомнившихся сейчас. Когда они впервые гуляли по парку, она спросила его, точно спросила. Он обещал узнать, даже если для этого потребуется исколесить под мира. И слезы, ставшие реками новокаина, и зарезающая на кончиках пальцев кровь, впитывающаяся в манжеты белоснежной рубашки униформы.
- Ты ведь за этим пришел, правда?
В этом мире станет слишком холодно без него. На улицы выйдут толпы диких кошек, хищный и жутко выгибающихся в спине, коалы перестанут прикидываться милыми малыми, люди сами станут менять глаза на пуговицы, лишь бы не видеть этого чертового мира. И Алис станет первой. Она закрывала глаза, все еще чувствуя уходящее родное тепло и пыталась заставить себя поверить в то, что может впитать в себя его боль. Забрать эту идиотскую пулю и разделить последний вздох на двоих. От того так важно было понять, куда кажду зиму мылятся эти утки?

+1

6

[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/6-57KZQWR3OK.gif[/avatar]Лучше бы некоторые вещи не менялись. Хорошо, если б их можно было поставить в застекленную витрину и не трогать.

- Дж.Д.Сэлинджер "Над пропастью во ржи".

Она сказала, он эгоист, и так сделалось вдруг гадко и влажно в груди оттого, как сильно она была права. Похоже, всю жизнь он носился со своими собственными чувствами, будто это был редкий жук в стеклянной коробочке, этакий эндемик, занесённый в Красную Книгу, и коробочка хрупкая, а уж сам жук и подавно, а ведь он так важен. Так чертовски важен, этот долбанный жук. А между тем таких жуков полна планета, знай себе жужжат, говно в шарики скатывают, но нет, Селестен зациклился на этом, конкретном, самом редком и важном, самом близком, родном, и вот уже кретинский жук заслоняет всё небо и становится центром вселенной.
И вот совершенно не смешно.
Алис плачет, и ему так нестерпимо хочется раздавить каблуком эту коробочку вместе с проклятущим насекомым, но коробки нет, и жука нет, и даже каблука у него нет, ведь на ногах кеды. И подошвы этих кед перемазаны в крови, всё в крови, она кажется невероятно гадкой, точно он лежит в луже слизи, эктоплазмы из фильма про охотников за привидениями. Она даже начинает казаться ему зелёной, а потом комната плывёт в сторону и голос Алис начинает множиться, точно заело пластинку, на которую он записан.
Что мне прикажешь сделать, после того как умрешь? Мне сделать, после того, как умрёшь. После того, как, как умрёшь, умрёшь, после. После.
- Уйти, - ответил он вдруг отчётливо, и взгляд сделался трезвым и ясным до прозрачности, - Я хочу, чтобы ты ушла после того, как я умру. Я не хочу, чтобы ты оставалась тут, со мной, после. Хорошо?
Он вспомнил обо всех этих людях из романов и анекдотов, о тех, кто представляет себя в гробу и близких, рыдающих над этим гробом, и тех, кто всегда был равнодушен, но в этот час вдруг прозрел, и ему сделалось так нестерпимо тошно, что он закашлялся, - а может быть, всё дело было в том, с каким отчаянием Алис вжимала в его рану бинт, уже давно пропитавшийся кровью, обеими ладонями пытаясь закрыть пробоину, сквозь которую его неумлимо покидала его бессмысленная никчёмная жизнь.
Он хотел бы ещё сказать, чтобы она не ходила на похороны, и чтобы вообще не узнавала, где его могила, чтобы она выбросила его фотографии и забыла его лицо, потому что он так невыносимо, невыносимо противен стал сам себе, но продолжать нельзя было, ведь тогда - он наверняка это знал, - сделается ещё хуже.
Просто она плакала из-за всего, что он натворил, но ведь он не хотел этого. Он не хотел, никогда не хотел, чтобы она плакала из-за него. Но чего же в таком случае он хотел, когда делал то, что он сделал?
- Ты идиот, Фантен.
Он не видел её, но чувствовал тоненькие ладони где-то в океане боли, в который обратилось всё его тело ниже груди и выше колен, за которыми стыло ледяное онемение. И он улыбнулся и кивнул, потому что она снова была права.
- Идиот и эгоист.
- Точно, - прошептал он, всё ещё улыбаясь, - они просто перебираются на другой пруд, который не замерзает. Эти толстые шельмы, они находят способ не перетруждать свои ленивые задницы, не лететь чёрт знает куда в тёплые края. Они всего лишь ищут другой пруд... - он замолчал, откинул отяжелевшую голову.
Перед глазами была теперь трескучая лампа, которую всё коротило, и ужасно хотелось кинуть в неё чем-нибудь, но он бы не смог, даже если бы вознамерился сделать это всерьёз: руки не слушались его, он даже не сразу понял, где они.
Обе лежали ладонями на полу. Мокром, грязном полу, перепачканном эктоплазмой и пылью.
- Вернее, не ищут, они знают, где другой пруд. Они ведь уже очень давно перестали быть перелётными птицами. Город, он, знаешь, располагает к лени. В городе очень престижным считается найти себе такой пруд, откуда не надо никуда улетать, разместить свою жирную задницу поудобнее и жрать раскрошенные булки три раза в день. Хотя, казалось бы, парки... В парках как будто всё немного иначе. Там велодорожки и всякие ответственные личности совершают утренние пробежки. Ты бегала когда-нибудь? Ну, я имею в виду, вот так, с плеером, утром, перед работой.
Он знал, как она бегала иначе - когда-то давно, по берегу моря, где босые ноги оставляют в песке отпечатки и набегающие ласковые волны превращают их в маленькие озерца. И мокрые песчаные капли липнут к подвёрнутым льняным брюкам, и песок повсюду - на коже, в волосах, от него щекочутся ладони и шершавятся щёки, и ещё очень радостно смотреть, как по нему, такому неровному, соскальзывает вдруг солнце и падает за горизонт, плавясь в морской глади.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (03.06.2015 01:36:34)

+1

7

Любви моей ты боялся зря -
Не так я страшно люблю.
Мне было довольно видеть тебя,
Встречать улыбку твою.

И если ты уходил к другой,
Иль просто был неизвестно где,
Мне было довольно того, что твой
Плащ висел на гвозде

Сколько у них было времени? Лет пять на то, что бы построить крепкую дружбу, разбавить ее парочкой-другой ссор и примирений. Дети любят картинно ссориться, начитавшись романов и насмотревшись всяких токшоу после одиннадцати, когда родители полагают из спящими. Девочки обвиняют мальчишек в вероломстве, те, в свою очередь, мыслят их дурами с тугими косичками, которые в настоящей жизни ничерта не понимают. Им бы все куклы да телячьи нежности. Потом у них был год на самое счастливое и пьяно время в жизни - беззаботную и взаимную влюбленность, пору, когда самое то женится по любви, ездить на море или колесить по миру, игнорировать мнение старших и счастливо голодать в апартаментах, которые бог послал. Дальше следовали месяца притирки. Когда оба понимают, что это существование вдвоем оно надолго, что за розовыми очками и поцелуями в затылок по утрам есть еще гора привычек, немытой посуды и личных планов. Это время надлома, испытание для лодки, на которой оба решили доплыть до конца или, хотя бы, на обратную сторону луны, где все будет по новому. Многие проваливались в этом деле, бросали весла и шлепали к новым островам, океанам, шхунам.
Но если это пережить, то дальше пойдут дети и счастливая жизнь, со своими камнями, но все же. Это годы жизни не вопреки, а для. Когда тебе никто не нужен рядом, только розовощекое маленькое счастья с ее глазами и твоей улыбкой, и он/она.
У них все с самого начала пошло наперекосяк. Смешалось, разбавилось, перевернулось и поменялось местами. Но сколько времени у них было!
А сколько оставалось? Непростительно мало для тех, кто наконец осмелился поговорить. И теперь их речи были о похоронах, последней воле. Об утках и прудах, пробежках, коалах и кошках. Сущая чепуха по сравнению со всем тем, что они так и не скажут друг-другу. А может все ровно да наоборот. Быть может, ритм города и порядочные спортсмены куда важнее этих несказанных вопросов, признаний и тайн. Некоторые вещи, как бы это не было жестоко, должны остаться непознаными, даже если таинство их несет слишком много боли. Иначе мы, люди, утратим свою уникальность и утопим этот мир в счастливых концовках или трагических финалах. Мы лишим его серой прослойки, того сумрака, что дает ему шансы на какое-никакое будущее.
- Ты тоже ушел искать другой пруд? - спрашивает Алис, а в душе так холодно, словно ничего здесь никогда не было и никто в ней не жил. Эта обреченность лишает голос эмоциональности, превращает слезы в лед и помогает медленно, рывками поднять голову вверх, что бы увидеть его подбородок. Рыжая выпускает из рук пропитанный насквозь бинт и нерешительно тянется к его губам окровавленными пальцами. Они, должно быть, все такие же мягкие и пахнут миндалем. На нижней все еще есть трещинка, если Селестен улыбнется, то она разойдется и раскровится. Удивительно, у него всегда получалось обветривать губы осенью, лондонские ветра были не для него. Никакие ветра ему не подходили вообще. Алис улыбается, чувствуя что застывшие слезы могут стать кристаллами соли. Смешно, в детстве она ему поверила, когда мальчик с медовыми волосами сказал, что всю соль добывают из слез. Поверила и получила двойку в школе, когда так уверенно доказывала эту нелепость. Так и не признала ошибки и не обиделась на него. Просто решила, что вся соль, что попадалась другу на пути, была полностью из слез.
Рыжая так и не решилась к ним прикоснуться. Пальцы засмерди в миллиметре дрожащими движениями очерчивая контуры. Она хочет сохранить в памяти то, что было и не готова вносить сор перемен. За минуты до смерти он не к чему, он может вытеснить прошлое. Алис тянется вверх и носом проводит по кадыку и подбородку, скользя к уху. Вдыхает его запах и слизывает капельки застывшего пота. Запомнить таким, какой он есть. Как сложно было обернуться! Как страшно было! Пережить затянувшуюся паузу, подумать, что его уже нет. О, увы, Лефевр не сможет покинуть эту комнату и ничего не будет обещать. И говорить много не будет. Пусть говорит он, пусть его голос медом разливается по комнате, шелестом опавшей листвы унесет ее в прошлый сентябрь. Одурманит, как вермут с оливкой, настроенный на самой настоящей полыни и не разбавленный тоником.
Солоно, холодно и страшно.
- Я бегала, но не долго. Около года, а потом они открыли на углу парка чудную пирожковую и по утрам готовили рахат-лукум и свежий кофе. Это...это у них фишка такая была, понимаешь? Вроде пиар-компании, маркетинг...-она улыбается, осторожно укладывая голову ему на плечо и ладонь ложится на его затылок, а пальцы тонут в холодных и липких волосах. Кажется, они тоже в крови. Кажется здесь все в крови, комната тонет в ней и свете чертовой лампы. Как тогда. Алис помнит, как подкосило ноги, как она упала и уронила тумбу. Было очень больно, но отчего-то совсем не страшно. Страшно стало потом, - времени не хватало и я пожертвовала одним ради второго. А потом.
Выдох. Рыжая сидит на коленках, перебирает его волосы и водит носом по плечу. Словно рассказывает самую страшную тайну. Так и есть. Это и правда одна из немногих мрачных историй, что случились в жизни правильной Левефр. Слишком правильной. До раздражения и рвоты.
- Врачи сказали, мне больше нельзя бегать. Поднимать тяжести, напрягаться, но что они понимают. Эти врачи, они ведь.. Они ведь наговорят с три короба лишь бы увести от главного. Знаешь, они так же прятали глаза, как и ты, когда прожег мое платье в горошек и не хотел признаваться, а промолчать не мог. Все смотрели в те карточки, такие дурацкие. А я уже поняла, что у нее не будет твоих глаз и голоса. Что никто не будет дразнить ее рыжей, как меня в детстве. Что ее вовсе не будет. И никого больше тоже. Я хотела тебе позвонить, но ты не взял бы трубку. Три месяца не брал, и тогда бы тоже. После этого я не бегаю.
Странно, она ведь даже не обвиняет ее. Женевьев называла эта силой беспозвоночное всепрощения, а Кейли - мягкотелостью. Но Алис не винит Селесьена ни в чем, кроме треклятой пули в кишках. Вот она раздражает ее по настоящему. Она и этот нарастающий гул полицейских сирен.
- Сэл, где твой пистолет, я хочу посмотреть на него, - хрипло говорит она немного ворочаясь, приподнимаясь и, наконец-то встречаясь с ним взглядом. Персиковые губы виновато улыбаются, она пожимает плечами, мол это я так, просто. По щекам размазаны кровь, тушь и слезы, веки припухли от слез и вся она далеко не красавица. Но под его взглядом, под этим волшебным взглядом, рождается что-то необычное, немного сказочное и слишком наивное, - мне показалось, он один в один тот, что у нас был в охотничьем доме. Ты знаешь, отец любил собирать каталоги по этим штукам. Ну же, дай, пожалуйста.
По новостям передавали штормовое предупреждение.дикторы с идеальным английским, Говорили, что следует остаться дома и переждать. Сильный ветер и косой дождь изрядно взволновал общественность. Вызвал целый гвалт обсуждений. Как это скажется на экономике, что если люди не выйдут на работу, что-то про парниковый эффект. Это вообще модно, в конце любого разговора о погоде, которым Англия кормилась еще со времен Артура, сводить все к глобальному потеплению. И не важно, к месту ли пережеванные знания. Все жужжали об этом шторме, словно улиц потревожили и пчелы были готовы выйти на тропу войны.
И погода зверела. Она бесилась, рвала и метала. В пригороде даже вырвало пару деревьев с корнями, а в Белингхеме дождем выбило пару окон. Но в этой залитой кровью комнате запасника все было иначе. И все остальное потеряло значение. Быть может даже навсегда

Отредактировано Alice Malfoy de Fantin (03.06.2015 17:42:05)

+1

8

[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/6-57KZQWR3OK.gif[/avatar]Жутко, конечно. Как будто земная ось – разом, не выдержав, дрогнула и сместилась. Больно. Будто бы что-то переломилось с жалобным тонким треском. И не срослось.

- Е.Перченкова.

Какая гулкая тишина.
Он решил было, что оглох - так тихо сделалось в мире. В мире, который он разрушил своими руками. Он хотел бы оглохнуть, ослепнуть и наконец умереть, как можно скорее. Сумасшедшая мысль посетила его горящую жаром голову: зарыться пальцами в ту дыру в животе, откуда течёт и течёт безостановочно его отравленная кровь, разорвать кожу, впиться ногтями в то, что есть там, внутри, и уничтожить, наконец, это отвратительное существо, принесшее в мир только страдание и слёзы. Это чудовище, которым был он сам. Может быть, он даже сделал бы это, и даже боль не остановила бы его, навалилась бы позднее и раздавила окончательно, но руки... руки не слушались его. Они лежали в крови бесполезными, холодными каменными, чужими. И всё здесь было чужое, и даже Она была чужой, Она не принадлежала ему, как бы он того ни желал, никогда не принадлежала. Он не понял этого вовремя, не захотел понять, принять, осознать, эгоистичный придурок, он не понял - и теперь Она плачет. Из-за него.
То, что она говорила, было невыносимо ужасно, и самым ужасным в этой истории был он. Кажется, он ненавидел себя теперь намного сильнее, чем любил Её, кажется, с такой страстью невозможно было бы любить, - нет, только ненавидеть. Он ненавидел себя так сильно, что никак не мог взять в толк, почему до сих пор способен мыслить и чувствовать. По его горящему лицу катились капли огня, прожигая дорожки шрамами. Одна из них заползла в уголок губ и осталась там ядовитой искрой, ещё одной точкой, состоявшей из боли, которой давно уже было в нём много больше, чем могло бы вместить человеческое тело. Он весь состоял из боли и больше всего на свете желал обменять её всю на смерть.
Ему представилось вдруг, что смерть - как боль, исчисляемое понятие, и что, чем больше ему выпадет смерти, тем дольше не будет его в мире. И, если он наберёт достаточно боли, чтобы выкупить себе много, много смерти, его не станет вообще. То есть, он никогда не родится. Или умрёт маленьким мальчиком, не успевшим встретить Алис и принести в её жизнь столько бед. И не только в её.
- Сэл, где твой пистолет, я хочу посмотреть на него, - её золотисто-ореховые глаза вдруг оказались прямо перед его лицом, и его сердце замерло.
Несколько мгновений он не дышал, и вдруг его накрыло ледяной и душной волной страха, когда вдруг ему примерещилось, будто то, чего он так страстно желал каких-то пару секунд назад, наконец произошло, будто он уже умер. Будто вот так это и происходит на самом деле, неожиданно, без всяких предупреждений, раз - и всё, вот ты был, и вот - тебя уже нет, это только в кино герой понимает, что сейчас умрёт, и успевает сказать самое главное, или не успевает - но хотя бы начать ему хватает ума, а ему, Селестену, не хватило ума, ему никогда не хватало ума на самое главное, и вообще ни на что. Вот он уже умер, но всё ещё смотрит в Её глаза, вот такая она - смерть, вот такой - ад: вечно смотреть в Её глаза, невыразимо прекрасные и полные боли, которую причинил ей он.
А потом он сделал вдох - прерывистый, хриплый, и услышал - вернее, почувствовал, - как что-то булькает у него в груди. Кровь, наверное - она была повсюду, он бы в жизни не подумал, что в нём так много крови. Около ведра - и ведь вытекла ещё далеко не вся, - неужто пара литров это так много?
Он сделал вдох и понял, что всё ещё жив, и снова возненавидел себя.
- Я не знаю... - прошептал он, глядя в её глаза неотрывно, и прислушался к ощущению собственного тела, пытаясь отыскать эту металлическую тяжесть ручной смерти.
Тело его казалось ему грудой бесполезного хлама, в котором он рылся, пытаясь отыскать вещь, не менее бесполезную, чем всё остальное, к тому же, опасную, но нужную Алис. Но вместо пистолета он нашёл её пальцы у себя на затылке, и от нахлынувшей вдруг безбрежной нежности сознание его помутилось и глаза затуманились, а потом закатились под вздрагивающие слипшиеся ресницы. В это долгое, долгое мгновение он больше не испытывал ненависти к себе, потому что всё его существо затопила любовь к Ней, которая всё же оказалась сильнее.
А потом он нашёл пистолет.
- За поясом, сзади, - одними губами произнёс Селестен, силясь вновь сфокусировать взгляд на лице Алис, - Зачем он тебе? Не бери. Я не хочу, чтобы ты его трогала. Это плохая вещь, вовсе не для твоих рук. Наверняка, и отец не разрешал тебе брать пистолет, я не ошибся? Пистолеты... они - для взрослых мужчин. И ещё - для безнадёжных придурков вроде меня, которым не хватает ума найти другой пруд, которые так отчаянно хотят жить на том, что затянуло толстым льдом. Им, знаешь, больно биться об этот лёд тупой башкой, вот они и покупают пистолеты у людей с пуговицами вместо глаз.
Селестен улыбнулся - неожиданно мягко, осмысленно, - и оперевшись на ладонь, выпрямился, отодвигаясь к стене так, чтобы достать пистолет из-за его пояса можно было, только подняв почти полный вес его тела. Только сделав это, он вдруг понял, что снова смог контролировать руки - по крайней мере, одну, правую.
- Ты не помнишь, что я требовал у них? Ну, когда взял заложников? - он действительно не помнил.
Он с трудом мог припомнить невнятные обрывки последних трёх или четырёх лет, зато юность на берегах Луары стояла перед глазами отчётливее самой большой и качественной фотографии.
- Сейчас я бы попросил кофе. Кофе в обмен на тебя. Как тебе нравится такой вариант?

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (07.06.2015 01:43:22)

+1

9

- Не помню, - честно признается она и дважды пожимает плечами, невольно улыбаясь. Так удивительно легко становится, всего-то на какое-то мгновение, но и этого достаточно. Оно, это странное мгновение, повинуясь волшебству момента, кажется искусственной вечностью. Той, что способна засесть под черепушкой и каждый раз напоминать о себе с характерными жалостливостью, горчинкой в чае и колким шарфом сожаления. Потому что ушло оно, это мгновение, и не вернется уже, хотя никогда отныне и впредь не оставит в покое. Как одиночество, звонящее будильником на телефоне, а не долгожданным звонком. Алис находит в себе силы засмеяться -приглушенно, нервно, словно она этим смехом подавилась, поперхнулась. А по щекам вновь бегут слезы, возвращая времени привычный ход.
Девушка осторожно вытирает рукавом лицо Фантена, рука дрожит, но дело вовсе не в близости . Да, ей хотелось бы, безумно хотелось и хочется поцеловать его. Робко, едва касаясь и крайне скромно. Иначе будет жалеть об этом все то, что сможет назвать оставшейся жизнью. И не может рискнуть, не может позволить. Боится, даже сейчас боится, что он ее оттолкнет.
А ведь он холодеет и этого никак не исправить, не изменить, не предотвратить. И рыжей кажется, что вот она - неизбежная плата за крохотное, сумасшедшее счастье. За его улыбку и секундную трезвость. За то, что он рядом и они могут пока говорить, что сирены не способны заглушить эту чушь.  Смерть довольно скупа на подарки и крайне ревнива, так всегда думала Лефевр. Она с детства пыталась заставить себя поверить в то, что эта особа всего-навсего женщина, которой не чужда любовь. Что человек, про которого говорят "мертв" просто стал ее избранником и ушел по следам черных лент в царство мраморных изваяний и этих глупых ангелов, освещающих ему свечами путь. Тогда рыжая не видела гробов и не знала, как они, эти избранные, уходят по-настоящему. Что нет никакой любви, есть уничтожающая ревность, заставляющая прятать сокровище глубоко и далеко, на десяток-другой гвоздей и футов под уровнем моря.
Алис коснулась лбом его лба, сильнее сжимая медовые волосы в своих пальцах и глухо улыбаясь. Ее вновь накрыла волна паники и страха, вернувшаяся на сцену вместе со слезами. Девушке решительно не хотелось верить в происходящее, но отрицать его она уже не могла. Им нужно было найти что-то, за что можно было ухватиться, иначе это глушен чувство в груди разорвало бы треклятое сердце и она уже ничего бы не сказала, не услышала. Не увидела. А сейчас, сейчас так важно было не пропустить и дыхания. Будь это возможно, Алис похитила бы его и сплела вместе со своим в тонкую, серебристую нить. Такую леску, несомненно волшебного свойства, которая смогла бы выловить пулю, как будто та была рыбой, и залечить раны. Только они не были волшебниками и им никогда не приходило письмо из Хогвартста.
- Ты бы мог просто позвонить, позвонить мне и сказать, что хочешь кофе. Не надо было стрелять в мистера Паркенсона, хоть он и мерзкий тип. Ты бы позвонил и.. И мы бы обязательно сходили...- она лгала и сама понимала это. И Селестен, наверное понимал, иначе стал бы вламываться в музей с пистолетом и что-то требовать? Лефевр избегала его так, как только могла. Если бы было возможно, то, наверное, сбежала от него на Марс или дальше. Лишь бы не увидеть, лишь бы снова не поймать себя на мысли, что любит. Лишь бы, лишь бы. И вот она за него платит по стократному тарифу. Тонкие пальцы перебирают несуществующие струны у него на щеке, а рыжая медленно покачивается, убыстряя темп речи и стараясь вырваться из этой жуткой ямы отчаяния. Она старается шутить, ведь смех продлевает жизнь - отчего-то вспоминается ей - но делает это крайне скверно. Как ребенок, решивший что умирает и боящийся напугать родителей, - сейчас кругом полно этих прете манже, они буквально заполонили улицы. Но на Оксфорд стрит все еще стоит кофейня Чейза. Ты не поверишь, у них все та же кофеварка.
Алис улыбается, проглатывая горечь, переводя дух перед очередным рывком. Как будто этими разговорами можно было хоть кому-то помочь. Как будто этим "кем-то" могли оказаться они. Как будто.
- С царапиной на правом боку и потертой ручкой, можешь себе представить? Той самой ручкой, - той, которую они как-то принесли, после того как сломали предыдущую. И царапина, эта дурацкая царапина была поставлена ими же, когда можно было говорить "мы" и на думать о том, что завтра его на станет. Что когда-нибудь он сможет додуматься купить пистолет и поймать пулю.
Алис резко встает и ноги не слабо слушаются. Она шатается, запуская руки в волосы и бегло осматривает помещение, рвется к стеллажу, скидывая коробки и что-то с лязганьем падает на землю. Китайский фарфор, медная статуэтка Басет или еще что-то. Не важно. Бледные пальцы сжимают металический термометры и рыжая спешит обратно, к нему, улыбаясь виновато. Поскальзывается, падает и подползает к нему, а глаза вновь застилают слезы.
Крышка отказывается слушаться с первого поворота, но Алис упряма, как-никогда. Ее совсем не узнать, эту неуклюжую, задумчивую девочку. И несчастная крышка сдается, кто она такая что бы так долго противостоять этому натиску?
- Бэтти терпеть не может кофе из автомата и постоянно носит с собой из дома, но я ей не скажу, ничего не скажу. Остыл наверное, но. Давай я тебе помогу, ну же, - девушка наливает теплый напиток в крышку и помогает Селестену взять ее в ладони, поддерживая своими. Подносит повыше и замирает, не в силах больше молчать о том, что ее гложит сильнее. Все эти перепады, эта истерика безысходности. Она сведет ее с ума. Обязательно сведет, если уже не...
- Пожалуйста, потребуй у них кофе, скажи что сдаешься, я тебя умоляю. Тогда они подпустят медиков и тебе окажут помощь. Или возьми этот чертов пистолет и выстрели в меня, пожалуйста.
Она дрожит, боится, но не теряет уверенности. Подносит крышку к его губам, помогает сделать глоток и отставлено в сторону, не надолго. Очумевшие пальцы пытаются убрать волосы назад, но чуть не путаются в их липкой паутине.
- я всегда была трусихой, понимаешь? Мне не спустить курка, я бы никогда не рискнула так как ты, но, -ладони обнимают его лицо. Такое родное и жуткое. Почти посмертное, - ведь я не умею жить в мире, где нет тебя. Ты всегда, слышишь, всегда был. Без тебя этого всего просто не существует, все глюк. Серый, бессмысленный и уродливый, ты слышишь? Как ходить по паркам и кормить этих уток, как приходить на работу и пить с Бэтти кофе, как слушать про семейство коал в питомнике и гладить соседскую кошку? Все, все это теряет смысл, если тебя нет.
Ведь, понимаешь, мне было бы достаточно и того, что ты живешь. Не важно где и с кем, не важно. Просто знать, что ты жив, что тот мальчик по соседству, парень, который показал мне сотню миров и разрушил не меньше, которого я люблю больше, чем ненавижу... Селестен, пообещай мне, что это дурацкое "я люблю" не будет последним, что ты услышишь! Пожалуйста, разве я так часто тебя о чем-то просила?! Или убей, ну пожаааалуйста!

Рыжая падает ему на грудь в истерике, накрывая его собой, словно пледом. И рубашка моментально пропитывается кровью и пальцы вновь ложатся на рану. Она жадно, сквозь слезы, пытается вдохнуть его аромат, унестись в дальние дали воспоминаний и девичьих грез. В то время, когда все еще было возможно. Нервно  прикусывает воротничок и не чувствует ничего знакомого. Смерть неумолимо забирает все самое ценное. Похищает его, а девушка ничего не может сделать, совсем ничего. Она лишь берет его долдонь в свои, Подносит к губам, целует и шепчет, шепчет, шепчет.
- я люблю тебя, даже если ты меня нет. Только живи, пожалуйста, слышишь? Не целуй, ничего не обещай, не зови под венец. Просто живи, ладно? Давай договоримся. Прости, прости, прости меня, Сэл, мне страшно и холодно и я люблю тебя.

+1

10

если я умру, пусть солнце твое всё же взойдет
пусть звезды твои горят, пусть месяц освещает твой путь
даже если смерть меня во тьму уведёт, пусть тебя кто-то ждёт.
пусть имя мое сможет страшные сны с твоих глаз сдуть.

если я умру, пусть глаза твои не боятся белого дня.
пусть не будет такого, что способно тебя спугнуть.
я знаю, ты будешь искать меня. так вот, не ищи меня.
если ты не сможешь меня вернуть – всё равно – будь.

[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/6-57KZQWR3OK.gif[/avatar]когда я умру, небо заплачет большим мокрым дождём.
когда ты умрешь, ты меня не найдёшь во тьме.
не дойдем – упадём; я прошу тебя лишь об одном:
когда я умру,
пожалуйста,
не снись мне.

Нет, он не хотел так.
Он не хотел вот так слышать эти слова, нет, такие они не были ему нужны. Говорят, когда чувствуешь, когда знаешь, что тебя любят, становишься значительнее и важнее в собственных глазах, но он, прямо сейчас, пока она говорила, всё сильнее хотел съёжиться и исчезнуть из этого мира, из её жизни, из её памяти. Он хотел бы, чтобы это были просто слова. Просто эмоции, грань истерики, стокгольмский синдром, но - не настоящее. Чтобы это не стало тем, что она пронесёт с собой через жизнь, оставив его лежать здесь. Если он хотел остаться в её памяти, то - улетающим ввысь воздушным шаром, но - не рваной чёрной дырой с обугленными краями.
Он сжал в ладони её пальцы, тонкие, вздрагивающие, и посмотрел в глаза, стараясь не позволить эмоциям, разрывающим его грудь безжалостными когтями, отразиться во взгляде. Руки его холодели, а сердце пылало, но он хотел показаться ей ледяным целиком, бессмысленной, недолговечной статуей изо льда, которая не заслуживает её тепла, её любви и её слёз.
- Тшшш, - прошептал Селестен, поднимая руку, и осторожно коснулся пальцем её мокрых от слёз мягких губ, - Эй, давай, не разводи тут сырость. И так мокро, - он слабо улыбнулся, встряхивая другой ладонью, с которой разлетелись в стороны кровавые брызги, и, чуть прогнувшись, засунул её в карман джинсов.
Боль припоздала, вонзившись в живот гроздью ядовитых гвоздей, придавила его к полу, и пальцы в кармане беспомощно сжались на без того безнадёжно измятой пачке сигарет. Селестен некрасиво, жалобно всхлипнул и кашлянул, заваливаясь набок, чтобы всё-таки вытянуть отраву на свет.
- Признаться, у Чейза был не самый лучший кофе, - прошептал он, пытаясь быть безразличным.
Непослушные пальцы, с трудом вытаскивающие из пачки помятую, но целую сигарету, злили его, как злил он себя весь, целиком, жалкий, нелепый, изломанный, как марионетка в руках кукольника-недоучки.
- Хотя, конечно, получше плавленой резины от старых покрышек, которой меня потчевали в придорожных забегаловках в Штатах. Ты не бывала в Америке? В штате Нью-Йорк обалденно много енотов. Как-то раз я не запер на ночь тачку, а утром обнаружил там енотиху. Она успела разродиться несколькими маленькими енотиками...
Колёсико зажигалки проскальзывало, не подчиняясь перепачканному в крови пальцу, но наконец сдалось, и Селестен помолчал, с безумным, злым наслаждением вдыхая полную грудь ядовитого дыма.
- Ну и гадость, - выдохнул он, и не было ясно, что он имеет в виду - енотиху с новорождённым выводком, или сигаретный дым, - Тачка была прокатная, денег на мойку не осталось, так что весь остаток дня я отмывал её с ведром и тряпкой для мытья посуды... А потом уехал в ночь. Когда едешь ночью по этой пустой земле, кажется, что весь мир давно сгинул, и за окном тихо дышит ядерная зима. Ты никогда не представляла, каково это, остаться последним человеком на земле?
Он уже не останется последним на земле, даже если мир сгинет в пламени пожара прямо сейчас, а их запасник окажется вдруг неприкосновенным бункером, единственным, что уцелеет на всей планете. Последним человеком будет она.
Селестен протянул руку к крышке от термоса, над которой всё ещё завивался серебряной кудряшкой пар.
- Знаешь, ты свободна, - проговорил он и осёкся, пытаясь унять просящийся наружу кашель.
Пальцы спазматически сжались, едва не разломив сигарету - она согнулась жалобным вопросительным знаком, осыпав пеплом его рубашку, перепачканную кровью.
- Кофе у меня теперь есть, так что ты свободна, вот. Можешь идти, - кофе расплескался, когда он поднял крышку дрожащими пальцами и поднёс к губам, но боль от слабого ожога, оставшегося на руке, ни в какое сравнение не шла с тем, что происходило со всей нижней частью его туловища, так что он лишь поморщился слегка, пряча глаза от Алис, - Я хочу, чтобы ты ушла, - брови его сошлись на переносице, голос сделался ломким и металлическим, - Прямо сейчас.
Я хочу чтобы ты ушла, потому что уже не чувствую ног, и всё размывается и тормозит, точно в рапиде, я не хочу, чтобы ты оставалась здесь, чтобы ты видела, как я умираю, чтобы ты плакала из-за меня. Чтобы ты смогла достать этот чёртов пистолет, который у меня уже не хватит сил разрядить.
- Уходи.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (14.06.2015 23:42:13)

+1

11

[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/354-zB6X1P8r9l.gif[/avatar]
не хочу умирать. мне не выдержать смерти уму.
не пугай малыша. я боюсь погружаться во тьму.
не хочу уходить, не хочу умирать, я дурак,
не хочу, не хочу погружаться в сознаньи во мрак.
только жить, только жить, подпирая твой холод плечом.
ни себе, ни другим, ни любви, никому, ни при чем.
только жить, только жить и на все наплевать, забывать.
не хочу умирать. не могу я себя убивать.

Иосиф Бродский

- Ты испачкался.
Наша жизнь, на удивление, череда отвратительных чашек кофе в придорожных кафе, до немоготы забитых людьми вагонов, тлетворных ожиданий у светофора, неприятных разговоров с автоответчиками, скомканных пачек не выкуренных сигарет, не оправдавших ожидания книг. Помимо всех ужасов, которых либо не должно было быть, либо планировались они как нечто приятное, существует целый мышечный корсет того, как оно все могло обернуться. Если бы ты стал космонавтом, если бы перешел дорогу на зеленый в паре кварталов. И все это понимаешь с характерной горечью сбежавшего по невниманию кофе на залитой солнцем кухне. И солнце становится таким мерзким, прилипает к спине и еще в горле этот комочек. Даже и не поймешь сразу, чего хочется сильнее: лечь на диван и проспать целый день, или засунуть голову в духовку и пустить газ. Противно оно все, когда начинаешь понимать или думать, что понимаешь.
Однако всё это полнейшая туфта, если встретить правильного человека. С ним и растворимый кофе, пущенный по венам вместо крови, станет самой чувственной и прекрасной наградой за бессонные ночи ожидания и разорванные клубки нервов. Только поймешь ты это не сразу, в лучшем случае после того, как разобьешь хрустальный шар реального счастья и долго будешь сетовать на то, что осколки впились в ладони и не вытащить. Как только самый последний, крошечный и незаметный покинет твою бренную и ничтожную плоть даже облегчение будет не долгим. Стоит лишь вспомнить все, подытожить то, от чего отказался, что скомкал и отправил в утиль. Если матушка природа подарила тебе не скисшие мозги, ты все поймешь. Как обычно поздно. И дальше лучше не будет, если каждый раз бить казенную посуду. Небесная канцелярия заселена жуткими бюрократами и скупердяями, если так посудить. И трижды не повторяют. Не выгодно все это.
Алис больше не смотрела ему в глаза, не плакала и почти не дышала. Каждое сказанное Селестеном слово было ей размашистым ударом плети о спину, только все в мгновение ока погасло, стало настолько безжизненным и серым, словно кто-то убрал насыщенность и яркость экрана и как бы сказал - это кино и на минимальных настройках будет не лучше. И совсем не больно. Главное больше не думать. Никогда не думать. Немеющие пальцы робко стряхивают пепел с мужской рубашки цвета вишни. Удивительно, как много её может быть, неужели всё это лишь от него одного, а может её тоже прострелили? Может, на самом деле все было совершенно иначе? Может они вместе завалились в банк, размахивая водяными пистолетами и потребовали вертолет и классический чиз-кейк. Может позволили себе лишнюю пинту сидра и согласились принять участие в бездарной киноленте, где главный герой - редкостный мудак и всё никак не может сдохнуть, а у героини не хватает ума огреть его ножкой стула. Может они вообще с самого начала, в рассвет хиппи и вареных джинс поселились на киностудии и все живут чужие, нелепые роли. В жизни не бывает такого маразма, правда ведь? В детстве нас к такому не готовили.
- Дверь открывается снаружи на код, его мистер Дуглас меняет каждый полдень. И еще есть ключ, - бесцветно говорит рыжая и не поднимает больше глаз, это её манифест, это финальное правило, которое должно остаться не сломленной печатью. Иначе совсем уж дело дрянь. И ангелы снова будут плакать, потому что если эти твари и льют слезы, то только из-за человеческой тупости. Она осторожно скребет по пропитанной кровью рубашке, словно этот пепел въелся в само волокно, словно он уже там, внутри. Если раскладывать реальность на сюриалистические картинки, не моргая, то всё будет куда понятнее - парадокс. Вся её жизнь была сплошным парадоксом и чем ближе она становилась к концу, тем сильнее откатывалась на начало. Тем меньше рыжая понимала и больше чувствовала.
Наверное, мне не стоит обижаться, говорила правильная девочка в её голове, он просто не хочет, что бы я видела, как все случится. Быть может, во всей этой придурковатости и скрывалась сама чистая забота, а я её не замечала? Быть может, это совершенно нормально? Ну, то что у нас все вечно все было как у рыжих? Словно в одном полосатом носке ходили. Наверное, наверное он меня тоже любил. Когда-нибудь. Иначе был ли таким козлом?
Ладонь Алис плетью опустилась вниз, глупо хлюпнув в лужице крови. Девушка поджала коленки поближе к груди, отползая, а затем обняла себя за плечи. Крепко, очень крепко впиваясь пальцами, стараясь стереть это воспоминание. Скомкать ужасное чувство прикосновения к смерти, которой не желаешь всей душой. Самое ужасное, что это озеро показалось ей пролитым на пол вишневым вареньем, клубничным джемом - чем угодно, но не кровью. Рыжая с оцепенением старается отмахнуться от этого дурацкого сравнения, иначе еще немного и она потянула бы руку к губам и слизала бы сироп. Чайный взгляд буравил темную чревоточину на животе старого доброго друга, сегодня заработавшего себе развернутый некролог. Сознание играло злую шутку подменяя ирреальность на реальность, прикрывая действительность белоснежным кружевом. Девушка закрыла глаза ладонью, словно это что-то меняло.
Неожиданно на плечи тяжелым грузом лег очередной бредовый морок. Показалось, на сущие доли секунды, но чертовски явственно показалось, что из комнаты начали выкачивать воздух. Что все эти вентиляционные системы взбесились, вышли из под контроля, восстали и начали выкачивать кислород, даже из легких, как гигантский пылесос. Похищали драгоценные кубы и оставляли жаркую, липкую пустоту. Такую гнетущую, давящую, что голова пухла и можно было почувствовать, как в ней отмирают нейроны и множественные соединения. И эта лампа, эта глупая лампа, выплюнутая в комнату из фильма ужасов, она в сообщниках. Немой помощник, который гудит и работает с перебоями. Таких называют Одноглазый Джо и всегда берут с собой на дело. Примета хорошая.
И тут Алис стало ужасно стыдно. Как можно было тратить секунды, как можно было тратить вдохи на такую мелочь? Как можно было вздыхать и жалеть себя, когда вот он, рядом. Не чувствует ног и пытается бравиться. Сыграть карту крутого парня, а те не плачут, не признаются в чувствах и им никто не нужен. А еще они безумно бояться. И какие же они тогда друзья, черт возьми, о какой клятой любви можно было говорить, если бестолковая рыжая не может даже поддержать его? Какие нужны слова? Пусть говорит о енотах, о кошках сатанистках, погоде и машинах. О том, что все их прошлое было полным отстоем. Алис шмыгнула носом, убирая ладонь от глаз и вытирая щеки. Он будет говорить о чем только пожелает, а она выслушает и не будет разводить больше сырость. Хоть что-то ведь можно выполнить. Девушка неуклюже пододвигается, садиться снова рядом, теперь уже опираясь спиной на стену, нервно улыбается и кивает в сторону двери.
- За ним, наверное, уже послали. Тебе придется немножко потерпеть, извини, - как будто это она завалилась в музей с пистолетом. Как будто Лефевр затеяла пальбу и утащила Селестена сюда. Медные, слипшиеся пряди скрывают побелевшее личико и она смотрит на дверь, поднимая подбородок, щурясь и нервно дергая губами. Колготки насквозь промокли и липнут к телу, скользят босыми стопами по полу, как будто это каток, девушка наконец бросает затею пододвинуть их ближе и жалобно опускает их, многозначительно рассматривая алеющие носочки. Глупо это, а может и правда? Они вместе решили ограбить банк? Выпили лишнюю пинту эля и возомнили себя Клайдом и Бонни? Причем, несомненно, подумали еще и переставить все с ног на голову: он стал Бонни, она - Клайдом. И вместо береты у каждого на руку по водяному пистолету. Это так похоже на весь тот бред, который когда-то нравилось генерировать обоим. Когда думали, что снимаются в фильме. И в нем обязательно должно быть много диалогов на гране гениальности и бездарности. Ровно на гране. Они обязаны быть долгими и иметь налёт пафоса. Это все игра такая: ты бежишь, я догоняю.
- Знаешь, я не верю в этого "последнего человека на земле". Хочется верить, что последнего не бывает. Что мы все однажды заснем, а проснемся совсем другими. Кто богомолом, кто стаканчиком от кофе. Лично мне, - она проглотила подступивший к горлу тошнотворный комок и продолжила, выдерживая уверенность в голосе. Тонкие пальцы легли поверх свободной мужской ладони и Алис в последний раз задумалась над тем, какой же он все-таки крупный. Как медведь. А она - ёжик. И всю свою жизнь они ходили через туман с попеременным успехом. И вот сейчас никуда не свернуть, не уйти и не отказаться. Переплетая пальцы, рыжая улыбнулась, крепко сжимая некогда сильную ладонь в своей, - мне хотелось бы стать лисой. Даже если бы потом из меня сделали шубу. Наверное, даже воротник из меня вышел бы паршивый, колючий, а вот этот последний человек... Ты же понимаешь, что последние остаются только герои, но я никак не герой. Вот ты бы, ты бы смог, а может еще и сможешь.
Алис закрывает глаза. Это все слишком безумно, слишком серьезно. Куда важнее, чем "кофе или чай?" по утру, гудит лампа, тлеет сигарета, воют сирены. И где-то далеко, как цимбалы, гремят шаги. Далеко и невзаправду. Не с ними и не здесь. Кровь на щеках ссыхается и стягивает кожу, она кивает.
- Ты можешь опереться на плечо, наверное, не развалюсь, - глупая улыбка. Как сама жизнь. И Лефевр буквально слышит, как гогочет Кейли Сарк. Мол она права, права, слышишь? Ангелы плачут. Девушка пела в церковном хоре, о всех усталых в чужом краю, о всех кораблях, ушедших в море. О всех, забывших радость свою.- Говорят, в Америке люди едят такс, это правда, ты не знаешь?
По крайней мере, у них еще оставалась пара вдохов и выдохов. Десяток идиотских вопросов и все-таки они были рядом. И Алис не за что бы не променяла это. Призрачное воспоминание, которое будет приходить во снах. Если сны еще когда-нибудь будут. Как его большая ладонь не может сопротивляться и она её крепко сжимает. Как они сидят в луже крови и мигает лампочка. Лампочка.
Это чертовски больно, поверьте мне на слово и никогда не проверяйте. Черт возьми, просто поверьте, зазубрите как пароль от домашнего wi-fi, поколение бесплатной порнографии и свободных нравов. Чертовски больно понять все в последнее минуты. Еще больнее быть отвергнутой по "благородной причине" на смертном одре. И фактически убийственно понимать, что ты никуда не уйдешь. Не от того, что клятая дверь не откроется. Нет. А потому, что ты никогда не сможешь его оставить. Никогда.
Это больно, детки, очень больно. Не тяните до последнего. Быть может, когда-нибдь и ваш медведь завалится к вам на работу с пистолетом от парня пуговичных глаз и марихуанного нрава.

Отредактировано Alice Malfoy de Fantin (23.06.2015 00:36:44)

+1

12

[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/6-57KZQWR3OK.gif[/avatar]здесь, в круге алого пламени мы впервые вдвоем
жар от огня камина - любовного не сильней.
оловом, серым оловом плачет сердце мое,
сердце твое пылает ярче любых огней.

я видел не так уж мало для малого без ноги
я шел, я летел по небу, я плыл в ледяной воде
я видел мир - он прекрасен, как может быть только мир
и лишь одного не хватает - тебя больше нет нигде.

осень, зеркальный замок, лебеди над водой
это отныне в прошлом, как и моя война
ветер позвал меня в путь, закончившийся тобой.
и этот же самый ветер сегодня нас дарит нам...

...пламя в камине погаснет, зарозовеет восток,
вместе с золой и пеплом в чью-то ляжет ладонь
наше общее сердце - холодный черный комок,
в котором, если всмотреться, все еще тлеет огонь...

- ansus

Хорошо бы сделать его своей новой целью, этого мистера Дугласа. Сосредоточиться на нём, вообразить в подробностях его внешность: потёртые мокасины, клетчатую рубашку и бородавку над верхней губой, и ещё глаза, такие водянистые, со случайными шоколадными крапинками. И запретить себе умирать, пока он не появится. Селестен слыхал, это действенный способ. Только нужно сосредоточиться.
Он дотянет, сдюжит, сможет, дверь откроют и её уведут, и тогда можно будет отдохнуть. Это ведь благородно, точно? Это поможет ему хоть немного загладить то, что отменить совсем он уже не в силах. Поставить заплатку на дыре, которую уже не убрать. Хотя бы так. Хотя бы это он может сделать?
И, опустив взгляд на её веснушчатую ладонь, легшую поверх его пальцев, он понял с некрасивой, бесстыдной безучастностью: нет. И даже этого он не может уже. Всё рассыпается, уплывает, периодически уходит точно за мутную завесу, испещрённую тёмными мушками, и они так тошнотворно вздрагивают, мечутся, беспокойные, обречённые.
- Если бы все стали богомолами или стаканчиками от кофе... - прошептал Селестен, улыбаясь, - улыбка вышла кривой, нервной, даже такие простые действия, которые раньше не вызывали и мысли, ускользали из-под его контроля, - Некому было бы сделать шубу... из лисы. М?
Он слабо толкнул её в плечо и хрипло рассмеялся. Звук был, точно шины по гравию проехались.
- Ты только представь богомола в лисьей шубе.
Сигарета уже истлела, а он успел забыть её вкус - во рту была песочная сухость прожаренного солнцем асфальта. Вкуса кофе тоже не осталось, но он не хотел больше кофе, он хотел воды. Вообразилось вдруг много воды, огромная водяная бесконечность, океан воды, но пресной, которую можно пить. Упасть в неё и пить до изнеможения, и лежать в воде и смотреть на небо, и найти рукой её руку, и сжать, чувствуя, как плавятся шоколадные веснушки, оставляя на ладони сладкие пятна.
- Боюсь, стоит мне попытаться пошевелиться, и я упаду, - прошептал он, продолжая нервически улыбаться, - И уже не встану. А ты не сможешь меня поднять, я слишком тяжёлый. Так что придётся мне лежать лицом в луже собственной крови. Не самое приятное времяпрепровождение, должен тебе сказать. Я не пробовал, но представляю... в красках...
Он хотел сжать в пальцах её ладонь, но он не знал, где его руки. Они остались где-то в далёком прошлом, и в них - пистолет, сигареты, кофе, множество бессмысленных бумажек, поручни метро, экран мобильника, клавиши ноутбука, ручки смесителей, бесчисленные кнопки и так мало её кожи, так мало её тонких пальцев, жарких волос, прохладных щёк и бархатных лопаток, так мало её ресниц, так мало её дыхания.
Он не хотел сдаваться ей, но он опоздал. Нужно было подумать об этом раньше. Нужно было избавиться от неё сразу, как только поймал пулю. Нужно было думать головой.
Теперь думать уже нечем. Голова-то на месте, а вот думалка...
- Говорят, в Америке люди едят такс, это правда, ты не знаешь?
- Конечно нет, - новая попытка рассмеяться.
По ногам прокатились судороги, и он нахмурился, пытаясь сфокусировать взгляд на них - чужих, глупо выпрямленных. Так странно, он не чувствовал их уже давно, а сейчас они вдруг о себе напомнили. Чтобы вновь пропасть.
- Собак едят в Корее, - пробормотал Селестен, хмурясь, и попытался согнуть правую ногу в колене.
Ничего не вышло.
- И не такс, - он обернулся к ней, - шея тоже слушалась не очень хорошо, поэтому, наверное, со стороны казалось, что голова просто безвольно упала набок, - Нет, у них там специальные собаки. Ну вроде как мы не всех птиц едим, а только специальных... Куриц там. Индеек. Знаешь, если курице отрубить голову, тушка потом может пару минут жить. Бегает обычно по двору, наводя ужас на других куриц... Я слышал, один петух прожил без башки полтора года. Но я этого петуха обскакал. Мне есть, чем гордиться, точно?
В ушах загудело, точно мир погрузился под воду и где-то в вышине, далеко-далеко, падала в эту воду струя из огромного крана. В детстве он опускал голову на самое дно ванны, куда ещё набиралась вода, и слушал этот звук. В самых ушах. Казалось, что, если как следует вслушаться, можно различить слова. Пророчества.
- Ты идиот, Селестен. Идиотом родился, растёшь идиотом, идиотом помрёшь.
- Я достиг совершенства в своём идиотизме, пожалуй. И покидаю планету, исполнив своё предназначение.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (27.06.2015 01:13:41)

+3

13

[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/354-zB6X1P8r9l.gif[/avatar]
Я вплету в твои сны отражения звезд
Из серебряной чаши с водой.
Ты пройдешь по дорогам видений и грез,
Что волшебной встают чередой.
Но светлеет восток, и исчезла луна,
Гаснут звезды в небесной дали...
Скрип замка разобьет мир волшебного сна.
Просыпайся, за нами пришли...

Тэм Гринхилл - Колыбельная

Пальцы сжимаются в замок, а веки слипаются. Казалось бы, что сложного: затаи дыхание, откажись от вздохов, посади организм на кислородную диету. Сколько ты проживешь без воздуха? Три крохотные вечности и еще пол черепашьей жизни? Всё закончится, всё быстро закончится - но Алиса так не может. Все силы уходят на то, что бы сдержать дрожь и стерпеть эту странную режущую боль в сердце. Удивительно, ей казалось, что всё это лишь буква на форзаце, нарочито одаренная завитушками и выделенная алыми чернилами. Чтобы привлечь внимание к самой книге, чтобы заставить прохожего поверить в то, что она несоизмеримо классная и сильная - стоит только дойти до кульминации, как родится стойкое чувство того, что уже не оторваться. Что всё это так серьёзно, что раз и на всю жизнь.
И жили они долго и счастливо.
Алиса улыбнулась и это, на удивление, помогло притупить боль. Его голос был мелодией - нескладной, фальшивой мелодией. Из придорожного кабака, саундтрек расцарапанного винила в обшарпанной обложке, вязнущая на языке мелодия из рекламы чего-то пустякового. Стоило услышать лишь раз, один единственный раз и она оставалась подкоркой сознательного и не очень. Быть может, не самая лучшая музыка да и слова оттеняли абстракцией Дали. Но эта была родная, привычная песня. Вытянувшийся, выцветший свитер - он был колючий и совсем не соответствовал экстерьеру, только как же приятно было в него завернуться?! Вдохнуть полной грудью уютный запах потерянного прошлого. Весь он был прошлым. Забавный мальчик, в меру жестокий, в меру трусливый. Самый человечный из всех тех, кто словно был написан не для той реальности.
И умерли в один день.
Самый счастливый сказочный конец. Дочитав до финального аккорда мы с облегчением выдыхаем, закрываем книгу, ставим на полку и говорим сами-себе: я так и знал. Действительно, разве все могло закончиться иначе? Разве мог принц оказаться алкоголиком, принцесса - истерикой, а государство войти в экономический кризис на почве королевской халатности? Поэтому мы все и знаешь. А еще потому, что сами каждый день пишем сказки.
Селестен говорил о собаках, богомолах, курицах и кофе - вереница слов кружилась в водоворотах подземной реки. Бессознательное выставляло костлявые ветки, за которые цеплялись рассыпающиеся ленты. В свою очередь те хлопали на ветру. Раз, два, три. И рассыпались на золотистую труху, крошечной пылью увязая на водной глади. Рыжая не слышала что именно он говорил. Пальцы все еще пытались отдать всё своё тепло его леденеющей ладони, глупое сердце шимило и крало дыхание, заставляло осторожнее относиться к каждому вздоху, контролировать переплетение рёбер, что клеткой грудной называют. Но он говорил. Эта мелодия играла, хоть игла патефона нервно дергалась и грозилась вот-вот соскочить. И её будет уже некому поднять.
Умерли в один день.
Она с шумом сглотнула скосив на него взгляд и вновь улыбнулась. Каждый новый день они начинали с того, что писали сказки. Не важно, где просыпались, с кем засыпали. Что ели на завтрак и куда спешили в шумном вагончике. Это, как и много другое, не имело никакого значения. Фантен рассказывал себе сказку о том, что можно вечно бежать. От проблем, ответственности, обязательств и счастья. Он так убедительно плел эту историю, что всегда находил деньги на бензин и исколесил добрую половину Америки. Она убеждала себя в том, что всё будет хорошо. Жмурилась, судорожно сжимала кулачки и повторяла до хрипа, до потери голоса мантру " всё будет хорошо". Договорилась до того, что её стали считать оптимисткой и наивной дурочкой. И мы с вами тоже говорим себе сказки.
Мы верим в идеальных врачей. Тех, кто будет бороться с трудно-излечимым недугом, кто не отступит и не продастся апатии, помня о клятве. Верим в то, что люди выбирают свою профессию исходя из призвания, что способны отдаться любимом делу целиком и полностью, посветить себя одной идее. Полагаем, что есть настоящие учителя, которые бескорыстно научат маленьких тому, как оно - жить правильно. Какое оно вообще, это правильно. Просто нам всё это пока не попадалось. Не повезло, просто не повезло. Но вот наступит завтра и всё изменится. Проблематика заключается в том, что завтра не наступит никогда и мы вынуждены жить в затянувшемся сегодня. А еще в том, что мы принимаем лишь свои сказки.
Алиса и Селестен были бумажными корабликами: у неё была пробита корма, а он шел на одном лишь парусе. Неудивительно, что однажды в трюм набралось слишком много воды, а парусина износилась. Наступил штиль и они, по странному стечению обстоятельств, собранные из клетчатой бумаги производства одной и той же фабрики, они оказались на тех же градусах северной широты и долготы. Более того - опускались на примерно одинаковую глубину. Только он шел на пол корпуса впереди. Кораблики эти являлись ничем иным, как багровым листом клёна, опавшим по осени и заземлившегося в луже. Люжа, в свою очередь, была жизнью, но столь нелицеприятной, что не многие рисковали посмотреть под ноги, стараясь перескочить аршинными прыжками.
Жили долго и счастливо.
А разве плохо, в сущности, они жили? Рыжая опускает голову на его предплечье и понимает, что так куда легче. Главное не перевернуться, ведь он прав - лежать в лужи собственной крови не самое приятное занятие. И уж точно не весёлое. Хотя это лучше, чем сидеть, прижавшись к стене спиной так крепко, словно ты бабочка насаженная на иглу и спрятанная под коллекционное стекло на жестком сукне выставочного бархата и гипнотизировать дверь. Чувствовать, как гудит лампочка, жмуриться каждый раз, как она тускнеет и страстно желать её разбить. Мерять время вдохами и выдохами. Его и своими. Сквозь боль и страх.
Девушке почему-то показалось, что всё скоро закончится. Что кто-то перемотал их пленку к концу, по старинке, карандашом, и поставил в кассетник не поскупившись на плей. Но смотреть титры ему так не хотелось, что этот незримый кто-то вышел, а пленку немного заживало. От того всё так медленно и мучительно свершается - пластмассовые белые колёсики мнут шоколадный глянец, надрывают а порвать не могут. Пластмасса кругом. В технике, в доме, в жизни. И у неё в сердце. Маленький, не разлагающийся клапан.
- Знаешь, я думаю, что ты не умрешь, - собравшись с силами говорит она и пожимает плечами, поднимая его тяжелую, безвольную ладонь. Мгновение и они вместе падают в лужу крови поднимая мелкий ворох брызг. В груди теснится не только боль, в эту костяную клетку решила вернуться истерика. Этот зверёк слишком громоздкий для арены и кажется что-то трещит по швам. И воздух выходит, как из шарика. Воздушного шарика небесно-василькового цвета. Смешно - сегодня и завтра. И вообще никогда. Ты же потерянный мальчишка, Сэл. Ты простой уйдешь в Неверленд и там вовсе не нужна голова. Венди о тебе позаботится.
Что-то свистит на выдохе, что-то жмет на вдохе. Но она лишь сильнее сжимает его руку и вновь пытается поднять. Получается, подносит к кубам и целует. Никотиновые льдинки пропитанные ржавчиной и задушенной жизнью на губах. Медный купароз на язвочке жизни. До свадьбы заживёт.

Отредактировано Alice Malfoy de Fantin (21.07.2015 02:44:16)

+3

14

[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/6-57KZQWR3OK.gif[/avatar]одного из нас нет;
кто теперь будет видеть меня во сне?
кто из нас числится в списках пропавших,
там, где майская зелень, мокрая колея,
черная пашня –
ты или я?
что мы хотели спеть до того, как умерли?
знаем ли мы теперь, хорошо ли за морем?
как ты ложишься в строчку, а я на музыку…
каждого мертвого можно придумать заново.

я нарисован в тетради
в клеточку, черным и маленьким, со спины,
со стороны, не смотри, бога ради,
завтра получится лучше - он каждый день
сочиняет нас заново.

- Е. Перченкова

Заново.
Здесь, на форзаце, ему позволили попробовать заново, и он встал в очередь к турникету, взолнованный, нервный. Раздвижные двери устало лязгали и там, в сияющей пустоте за ними ему удавалось разглядеть покачивающиеся кабинки, похожие на капли прозрачной воды. Какие-то мелкие существа суетливо сновали туда-сюда вдоль коридора, иногда поглядывая на него без особенного любопытства. Кажется, оглянувшись на одного из них, Селестен приметил длинный хвост с кисточкой на конце. Но потом двери открылись уже для него, он шагнул в кабинку и замер, чувствуя, как уносится она почти отвесно вверх. За стёклами ничего не было, кроме белого мягкого света, ласкающего сетчатку.
Заново.
Где-то там она ждала его, наверное, совсем юная, наверное, ещё школьница, а может быть, позже: ему не сказали, в какое время он попадёт, они сами решали, сами выбирали момент, когда можно попробовать заново. Можно исправить. Его устроит любой. Любой, где в его животе ещё нет дыры, где мир не рвётся в лоскуты, усыпанный мельтешащими мушками.
Кабинка вдруг задрожала, лязг дверей, которые вроде бы остались далеко внизу, усилился, пространство пошло трещинами, и в трещины лился свет, но он не был теперь мягким - он резал глаза острой болью, впивающейся в роговицу ударами тонких игл.
Селестен вздрогнул и свалился бы на пол, неудержимо поехав по стене вбок, но удержала его Алис, которая всё ещё сидела там, положив голову на его руку. Мушек перед распахнувшимися глазами больше не было: они точно испугались и разлетелись в стороны, очистив взгляд. Что-то грохотало и лязгало за дверью, звучал голос, усиленный микрофоном, но ни слова было не разобрать.
- Не хочу, - прошептал Селестен, безучастно, незряче глядя на дверь, - Не хочу ни к какой Венди. Никакой Венди.
Он понял, что не будет никакого "заново", что всё "заново" было издевательским прощальным подарком воображения, ускользающего в тёмную бездну, неумоливо утягивающего вслед за собой сознание, дыхание и жизнь. Запахи уже скрылись в этой яме, растворились тёплыми искрами, оставив в носу резь и сухость и пустоту. Не могло быть и не будет никакого "заново", "заново" бывает в фантастических мелодрамах, а он скорее в фильме Квентина Тарантино, только там встречаются этакие феерические придурки, только вот до гениального безумия тарантиновских диалогов ему далеко, разве что богомола в шубе придумал напоследок. Но вот он лязг, возвещающий о том, что скоро его бесполезную голову снесут наконец-то с плеч. Если сам не успеет преставиться.
Он понял, что почти успел дождаться, пока Алис уведут.
И понял, что не успеет.
- Не хочу, - повторял он, и ему казалось, что он молчит, что никак не может произнести этих слов, а ведь нужно было сказать другие.
Нужно было сказать другие слова, жизненно, нет, смертельно необходимо. Смешно, ну надо же, он-то думал, что за ересь показывают в этих сопливых фильмах, разве можно умирать, умирать, умирать целый долбанный час и не успеть сказать три простых слова?
- Не хочу Венди, - и при чём же здесь эта несчастная Венди?
Под потолком разгорался огонь, кто-то с лязгом качал воздух огромными пыльными мехами, раздувая пёстрые стенки воздушного шара. Шар округлялся, качался медленно из стороны в сторону, ждал и жаждал неба, ветра, дальней дали, в которую он улетит. Улетит и заберёт их с собой. Их двоих, непременно двоих, а мистер Дуглас отвяжет якорь и помашет рукой вслед.
Там, в Неверленде, их встречает Венди, печёт пироги с черникой и варит кофе, самый лучший, самый вкусный кофе, какого не сыскать в Европе, не сыскать в Америке.
- Хорошо, пусть Венди, - сдался он.
Глаза метались по комнате, пустой и гулкой, и никак не могли отыскать её. Он знал, что она где-то рядом, но уже не чувствовал её запаха, и волосы её оставались мазком жаркого пламени на периферии уплывающего взгляда. Позвать её уже не мог, потому что знал: похоже, как и положено самому пропащему идиоту из всех, что рождала планета, он не успевает сказать самого главного, так что на неглавное тратить силы не имеет права.
Оставалось только верить, что она слышит, что это она смотрит в его лицо, а не новый призрак, не новый бред, не видение, не воспоминание. Чайные глаза, медные волосы, россыпь шоколадных веснушек. Я люблю тебя, Алис.
Вот так, ну отлично же, а теперь вслух.
- Не хочу...
Нет, другое.
- Я... люблю...

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (30.07.2015 19:00:08)

+3

15

We found the place where lovers lie
In the three o’clock sun
Where the wind laps the leaves in a Cuban breeze
No longer on the run
[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/354-zB6X1P8r9l.gif[/avatar]
Этот человек, тот, что перекрутил кассету. Он вернется, непременно и очень скоро. Откроет дверь, она запищит, лампочка станет гореть ярче, в комнате станет чуть больше воздуха, но Малфуа его уже не почувствует, а рыжая не примет чисто из вредности. Пластмассовой вредности. Неужели сказки всё-таки не врут? Неужели люди научились быть честными перед глазами других хоть где-то и в чем-то?
- Lay down your head, and close your eyes, and when they open, the sun will rise, - тихо напевает она слова старой колыбельной, но вдруг вспоминает, что он не любит такие песни, и замолкает, по инерции продолжая беззвучно двигать губами. Глаза слипаются.
У него всегда были самые лучшие шарфы - целое множество восхитительных шарфов. Селестен завязывал их как галстуки и сочетал их с клетчатыми рубашками, нелепыми подтяжками. Он комбинировал несочетаемое и был в этом настоящим гением. Заметил ли эту мелочь кто-то, кроме неё? Еще хоть кто-нибудь знал, как мастерски он заваривает кофе, как засыпает на диване, запрокинув голову назад? Как здорово рассказывает сказки и любит спорить, что разберёт карбюратор с закрытыми глазами. Естественно не разбирает, но стоит посмотреть на это зрелище хотя бы из-за того, что Сэл чертовски забавно ругается при этом. Рыжая улыбается. Хоть кто-нибудь сможет рассказать, как человек, совершивший вооруженное нападение на британский музей 15-ого сентября 2015-ого года, карабкался по водосточной трубе в квартиру через форточку, только потому, что потерял ключи и не хотел никого будить? И будет ли это хоть кому-то интересно.
- Я... буду ждать тебя вместо, - в горле першит и сушит. Алиса не отдает отчёта тому, что происходит и по какому закону или праву. Тело её безвольно падает вбок, вздернутый носик упирается в коленки и чайный взгляд фиксирует открытие дверей. В комнату врывается холодный воздух, гвалт улицы, людей, сирен. Всего так много и в этом запутаться проще простого. Голоса, голоса, голоса. Много голосов, но, они откровенно говоря, паршивые и не стоят и фунта. Только один действительно важный, угасающий, но еще живой.
- Не хочу... Я... люблю...
Носилки, белые халаты, голоса, голоса, голоса. Лефевр продала бы свою жизнь и всё, что в ней нажила, за то, чтобы вновь услышать его мелодию. Выпить стаканчик отвратного кофе и увидеть енота по дороге в штат Мэн. Только никто не согласен принимать к оплате потерявший ценность фантик от конфеты.
- Люблю, - такое простое слово с таким сложным значением. Ширма к двери в новый мир, живущий по не описанным правилам. По ним же и умирающий.
Они расцепляют их пальцы и здесь жизни отчаянно не хватает замедленной съемки. Последние касания, ускользающая сквозь пальцы вселенная. Чаинки в последний раз ловят его скулы и слезы становятся невыносимо перчеными. Всполохи непослушных волос, промокшие кеды, запястья. Мы всё сделали правильно, Господи?
Вселенная кружится, повинуясь своим законам. Так было до них, так будет после. И на прощание она показывает свой причудливый танец, стирая и выкручивая единственно важное в этом мире лицо.
Говорят, мы все боимся умереть. Но разве не страшнее остаться последним человеком на земле, которому было важно, как ты варил кофе или завязывал шнурки? Остаться один на один с самыми важными пустяками поселившимися в прошлом.
Человеку с кассетой наскучила плёнка? Смерть это тоже приключение. Голоса, голоса, голоса. Жидкость в лёгких, будем делать отвод. А что если бумажный кораблик выпустить в море? Мама, я разбила коленку! Голоса, голоса, голоса. Катетер, шприц на два куба. Ты обязательно поправишься и мы поедем к маме на море: я обещаю, что сошью тебе воротничок юнги. Голоса, голоса, голоса. Готовьте операционную, прогнозы неутешительные. А когда солнце садится, оно спит, да? По новостям передавали штормовое предупреждение и просили остаться дома. Голоса, голоса, голоса. Треск диаграммы, острые шпили гор превращаются в дно Аральского озера. Писк. Голоса, голоса, голоса.
Я люблю тебя, Селестен Малфлуа де Фантен. Чего бы мне это ни стоило. Хочешь ты этого, или нет. Смирись
В её сердце было место лишь для одного чувства. Оно было велико и, несомненно, сильно - иначе, стали бы о нём писать поэты, музыканты, художники и соседские мальчишки? Иначе запомнили бы мы то, что всё нам необходимое есть только любовь? Любовь жила в её сердце и не покидала его до последнего вздоха, даже в тот час, когда их всех оставила надежда. Всё это время - от звонка к звонку, от взгляда к встрече, от строчки к песне - она гнездилась в сердце рыжей, напоминая, какой хороший всё-таки он человек. Селестен Малфлуа де Фантен. Её ничто не могло выкорчевать из святая святых, так сильно Алис верила в своего потерянного мальчишку.
Всё это было настолько сильно, запредельно громко и несказанно дико, что маленький пластмассовый клапан в нежном девичьем сердце не выдержал. Он сломался под болью их расставания и свел на нет все старания врачей. Ни один кардиолог, ни один хирург не смог бы заставить это сердце биться после того, как он ушел.
Алиса отстала от него всего на считанные минуты, но смогла прийти к месту встречи первой. Протянула ему запястье, обожженное шоколадной крошкой, и попросила пройтись с ней по магистрали. Это было последнее, что умирающий разум подарил маленькой девочке Лефевр перед тем, как навсегда погаснуть.
Но, может, всё было иначе?
Мужчина с кассетой встает и нажимает на кнопку перемотки. Он выходил лишь для того, что бы вспомнить, с какого момента нужно начать.
Заново.

Отредактировано Alice Malfoy de Fantin (30.07.2015 20:59:10)

+2

16

[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/6-57KZQWR3OK.gif[/avatar]

титры

[audio]http://pleer.com/tracks/4743958xA9h[/audio]

Давай загадаем желание сбыться, встретиться, где-то столкнуться лбами, в списке попасть на одну страницу, к одной иконе прильнуть губами, давай почувствуем это «вместе», нутром, молекулой миокарда, давай случайно – в пролетах лестниц, на полке старенького плацкарта, на фотокарточке летних улиц из «полароида» иностранца; давай загадаем, чтоб нас вернули – и наконец-то начнем сбываться.
- Кот Басё

Жизнь кажется такой долгой, долгой, бесконечной дорогой, когда ты останавливаешься вдруг, оборачиваешься назад, смотришь в эту необозримую даль, высасывающую из тебя душу, которой ты уже давно расплатился по счетам, не покрыв и половины долгов. Но, стоит вглядеться в один из камней на этой дороге, или в дерево у обочины, в травинку у его корней, в предупреждающий знак или белую полосу разметки, и вся эта дорога схлопывается гармошкой, точно спущенная пружина. И ты всматриваешься в этот далёкий фрагмент жизни, такой реальный, такой осязаемый, сочный, яркий в твоей памяти, вслушиваешься в голоса, растворяясь в шершавости или гладкости, ложащейся в пальцах, и не можешь поверить в том, что тебя от этого момента отделяет уже десять, пятнадцать, двадцать лет. Кажется, это было совсем недавно: если не вчера, то уж точно не больше недели назад.
И тогда, чтобы проверить себя, ты переводишь взгляд на эпизод, который действительно случился на той неделе.
И нет, он не ближе.
В памяти вся наша жизнь укладывается на одну плацкартную полку. Вся эта долгая дорога - не больше, чем стопка страниц, перехваченных пёстрой лентой. Это просто книжка, и её можно унести в кармане плаща. И её унесут однажды в кармане плаща. Но об этом совсем не хочется думать.
Селестен Малфуа не думает. Никогда не думает о том, кто унесёт однажды всю его жизнь в большом тёмном кармане. Он вообще старается думать поменьше, потому что сам себе обещал когда-то давно. В те времена казалось, что думать слишком больно. Нервы, натянутые подобно струнам, звенели от напряжения и чудилось: ещё одна мысль и они порвутся, больно ударив в лицо хлёсткими концами. Изменилось ли что-то с тех пор, он не знает. Он просто отвык думать, это оказалось несложно.
Куда сложнее, как выяснилось, забыть.
Он сидит на парапете ночного волнореза, скрестив ноги, уставившись на исцарапанный экран смартфона. Там фото: дорога где-то за городом - это не шоссе, она пустая, узкая, - лентой ложится поверх травы и редких синих звёздочек полевых цветов. Где-то в стороне кучкой алеют маки,  у горизонта рваной мочалкой рассыпался куцый лесок. На дороге девушка.
Эту девушку невозможно забыть.
Сигаретный дым оплетает его пальцы, ложится вокруг экрана причудливой шевелящейся рамкой, прячет в тумане улыбающееся веснушчатое лицо. Селестену Малфуа кажется, вся его жизнь, свернувшись кашемировым шарфом, лежит у ног этой девушки, серая, незаметная в дорожной пыли. Все его воспоминания - это она, даже те, в которых её нет.
Ещё нет.
Уже нет.
Средиземное море шуршит и плещет где-то внизу под подошвами его кед, прожаренный солнцем за день город сворачивается за его спиной усталым котом, поджимая лапы. Если она позвонит, наверное, он снова сбросит вызов. Это мгновенная реакция, условный рефлекс, поцелуй беспричинного страха. Если она звонит, становится душно и холодно, но потом, если сбросить вызов, спустя десять минут сердце замедляет свой бешеный бег и становится так легко.
Что будет, если снять трубку, он не помнит уже давно. Наверное, стоит это обдумать. Но думать он, кажется, разучился.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (05.06.2016 20:39:49)

+1

17

- Алиса, ты ведь понимаешь, что нужно решать сейчас, - девушка поежилась, нервно поведя плечом, и отвернулась. Монотонный серый шум сбившейся радио-волны сливался с шорохами дождя зарядившего с самого утра и не собирающегося сойти на нет даже к полуночи. Эрик шумно выдохнул, в очередной раз ударив ладонями по рулю и нервно улыбнулся - неловкая атмосфера повисла в машине и с каждой новой секундой было всё сложнее и сложнее её игнорировать, однако и искоренить не получалось, сколько бы они не пытались. Сначала она неудачно пошутила, хотя, рыжей шутка показалась вполне себе уместной, только мужчина воспринял её в штыки, потом он стал сыпать очевидным советами и, если честно, Лефевр была ему за них очень признательна. Если говорить на чистоту, то больше всего она боялась, что друг детства впадет в беспочвенный героизм и отважится делать ненужные предложения, которые по вкусу любой дешевой романтической комедии. Девушка прикусила большой палец, локтем упираясь в стекло, и лишь поморщилась дернувшись.
- Не грызи, - разумеется он бы её не ударил и даже не хлопнул, таков уж был и это хорошо. Кейли Сарк вообще голос срывала, пытаясь достучаться до непутевой подруги, которая дальше собственного носа ничего не видела, ведь иначе стала бы она так сильно убиваться по этому придурку, совершенно точно не понимающему, что хочет от этой жизни, когда рядом есть такой замечательный джентельмен? Бедняжка Сарк места себе не находила, стараясь доказать подруге, что Эрик это самый лучший вариант из всех, что когда-либо подвернется ей в жизни и что любая на её месте просто мечтала бы, чтобы тот обратил на неё внимание, а Алиса так по-хамски делает вид, словно ничего такого не происходит. Проблема была в том, что француженке ровным счетом не было никакого никакого дела до всего этого. Она считала себя самодостаточной, способной построить своё долго и счастливо без вмешательства мужчины, без которых якобы такие робкие дурочки ничего не могут. Может, всё она может, только как же до обидного больно, что ей и это не нужно. Без взбалмошного мальчишки с ветром в голове ничерта ей не нужно вот и получается, что рыжая всё ходит и ходит по замкнутому порочному кругу так и не в силах понять, что же ей на самом деле нужно. Девушка невольно опустила ладонь на живот и Эрик не мог этого проигнорировать. Всё-то он замечал, в отличие от некоторых.
- Не замерзла? Давай я включу печку, - Алиса отрицательно мотнула головой, что вынудило мужчину в очередной раз стукнуть ладонями по рулю. Его раздражает то, что разговор не клеится, что все его попытки ведут в никуда и то, что необходимость верного предложения ощущается разве что не кожей. Это и раздражает и подстегивает одновременно. И вспылить хочется и в руках себя держать надобно, да, Эрик? Получается, у него тоже свой круг. У всех у них свои окружности, которые прервать сил нет, вот и мучаются они, бедные. Бедные люди с обветшалыми душонками и мелочными желаниями, за которые они цепляются, как за последнюю банку тушенки во времена военных обстрелов, - слушай, я пожалуй пойду... Ну куда же ты идешь-то?!
Мужчина включает дальний свет, осветив сбившемуся пешеходу дорогу. С самого утра в столице льет как из ведра и тротуары разве что не по щиколотку погружены под воду, а Темза та и вовсе поднялась на добрый дюймов двадцать, если не больше. Да и видимость ни к черту из-за этого дождевого покрывала, а еще и поздний час и тусклый свет газовых фонарей - когда-нибудь их заменят на что-то более приличное и эффективное, только сейчас от этих обещаний никакого толку - не сложно угодить в лужу по-глубже, а потом проклинать всё почему зря. Смешно, но как мало нужно было для того, чтобы избежать этой западни? Включенный дальний свет - вполне достаточно, сущий пустяк, но разве это пришло хоть кому-то в голову? Алис огляделась по сторонам, отмечая, что ни они единственные остались в припаркованной у обочины машине, только лишь Эрик потянулся к выключателю и этот незначительный, казалось бы, факт неожиданно стал слишком ярким акцентом в портрете его характера. Девушка перевела удивленный взгляд и в награду была удостоена неловкой нервной улыбки.
- Кто-то ведь должен освещать дорогу, да? Слушай, мне кажется ты замерзла, я схожу за кофе, идет? Или лучше чай, да? - Рыжая улыбнулась, кивая и такой простой жест заставил мужчину засиять, переполняясь довольства. Он словно окрыленный выскочил из машины, стараясь не хлопать дверью и вприпрыжку поспешил до кофейни, прикрываясь от дождя курткой. Алиса долго смотрела вслед, но совершено точно не видела происходящего. Селестен никогда бы не включил фары, это она знала так же ясно, как и своё имя. Но так ли это было важно? Девушка перевела взгляд на случайного прохожего, выпавшего из светового пятна и неловко подвернувшего ногу. Вот оно что.
Поразительно, как обычные и, вроде бы, незначительные мелочи, могут переполняться смыслом, когда ты стоишь на пороге важного решения и не знаешь, в какую сторону двинуться? Нужен ли был молодой Лефевр яркий свет, остерегающий от неприятностей? Нужна ли ей была вечная опека, докучающая своей назойливостью и лишавшая уверенности в том, что она сама знает, что ей нужно и чего она хочет? Девушка потянулась к приемнику и тот, словно по мановению волшебной палочки, заиграл, а из динамиков с хрипом полилась знакомая мелодия и грустный женский голос меланхолично изрёк:
And then our ties will break,
For your and my own sake,
Just remember,
This is what you chose

Их песня. Это, черт возьми их песня. Та самая, что играла на танцах, когда он впервые её пригласил. Как они смеялись в тот день, как остроумно шутили, что если это серьезно, то они станут первой парочкой, чья история началась с песни про расставание! И вот она снова, вот она опять врывается в жизнь Лефевр, сметая все доводы рассудка, словно испорченный черновик, совершенно не важный для судьбы оригинала. Рыжая смеется, а на глазах проступают слезы, впервые за долгое время ей удается выдавить из себя хоть каплю истинных эмоций, хоть и через плен истерии. Она нежно водит ладонью по животу, где мирно спит их ребенок. Девочка или мальчик, а может быть сразу двойня - никто не возьмется сказать, срок еще слишком маленький для таких прогнозов.
Just remember,
This is what you chose

- Тише, тише, - успокаивает она не столько дитя, сколько саму себя и открывает дверцу, выходя на улицу. На той стороне она встречает взглядом ошеломленного Эрика с двумя картонными стаканчиками и под курткой, наброшенной на голову, он кажется чертовски милым и трогательным. Таким, каким и положенно быть принцам.
- Извини! - кричит она через проезжую часть и неловко улыбается, разводя руками. Слезы на щеках смешались с дождем, стали частью полуночного Лондона, одетого в белый камень. В конце концов, свет ведь исходит не только от фонарей. И лисица закутывается в плащ, поднимая воротник свитера, и спешит домой для того, чтобы набрать его номер. Тот, который после долгих гудков запомнила наизусть и разложила на терции.
Дома она бросает кеды у входа и мчится к телефонному аппарату, оставляя после себя мокрые следы и снося по дороге стойку для зонтиков.
Сесть на край стола, поднести трубку к уху, прокрутить диск старенького аппарата до характерных щелчков и каждый раз умирать и возрождаться, когда гудок будет сменять предыдущий.
Лондон замер в ожидании и, кажется, даже дождь остановился, затаил дыхание и вот-вот наберется наглости открыть оконце её крохотной квартирки что бы спросить - ну как, не отвечает? Оживленные магистрали вымерли, глазницы веселых пабов опустели и на остановках уже не сыскать запоздалых горожан. Лениво едут алые автобусы по узким улочкам, то и дело мигают неисправные фонари а из окон квартир доносятся редкое эхо споров и бытовых драм.
Алиса прижимает аппарат к груди и закрывает глаза.
- Здравствуй, - там тишина, но она одна из тех, что крайне вкрадчиво следит за тобой, впитывая каждую нотку, искаженную расстоянием, - у меня для тебя есть новости и они довольно паршивы, Селестен, но... Наверное, тебе понравятся. Слушай...

Отредактировано Alice Malfoy de Fantin (27.05.2016 19:43:26)

+2

18

[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/6-57KZQWR3OK.gif[/avatar]Если долго смотреть на мобильник, он непременно зазвонит. Никому не известно, как именно срабатывает этот закон: на первый, второй, седьмой и десятый взгляды никакой логики в нём нет и он совершенно абсурден. Но это не мешает сотням и сотням пар глаз всматриваться в молчащие тёмные экраны, неистово, бестолково, безнадёжно веря в глупый, ничем не подтверждённый закон.
Однажды стреляет и палка, и вот, дурацкий закон вдруг претворяется в жизнь, но, конечно, именно там, где его не ждали, где в него не верили. Мобильник в руках Селестена беззвучно взрывается настойчивой, требовательной вибрацией, и от неожиданности хозяин едва не роняет его прямо в море, безучастно вздыхающее у него под ногами.
Всё у него внутри привычно перекручивается, обращаясь толстым канатом вроде тех, что удерживают у причала тяжёлые суда. Этот парусник боится открытого моря. Он пустил якорь в своей несбыточности так давно, что чугунная его крестовина успела порасти ракушками и водорослями, и в петле у цепи прикрелся белесый нахальный краб, лениво пошевеливая клешнями. Бледные пальцы стискиваются на поцарапанном корпусе, спущенные паруса затравленно трепещут, смертельно страшась океанских ветров. Селестен напряжённо хмурится, занося палец над клавишей сброса, но не спешит опускать его - как и всегда, впрочем. Из-за спины, из одного из кафе, сияющей цепочкой огней протянувшихся к набережной, плывёт неразличимым в сумеречном воздухе шлейфом знакомая мелодия. Селестен не верит в судьбу, инопланетян, привидений и знамения, но песня знакома слишком болезненно, слишком лично, слишком жестоко.

I'll shed like skin,
Our memories of lazy days,
And fade away the shadow of your face

Почти отпустило. Почти отзвенели неслышные гудки. Ещё мгновение - и её лицо померкнет, растворяясь в темноте заблокированного экрана. И в это последнее мгновение, дёрнувшись как от удара током, Селестен нажимает вовсе не ту клавишу. И принимает вызов.
- Здравствуй, - шелестит сквозь километры искажённый связью голос Алис, и обертоны его, влекущие и опасные, просыпаются в ночь угасающими в полёте искрами.
Селестен смотрит на мобильник затравленно, недоумённо, испуганно, чувствуя, как удавкой оборачивается вокруг шеи канат, привязавший его к равнодушию, и как расправляет в груди лепестки-трещины ядовитая роза его иссушающей жажды - той, что пробуждалась при звуках этого голоса всякий злосчастный раз.
Он слушает её, но мало что понимает, и слышит отчего-то куда лучше дождь на заднем плане - лондонский дождь, колотящийся в окна маленькой квартиры под самой крышей и эхом рассыпающийся по крыше.
- У вас там льёт? - говорит он невпопад, - чужим, осипшим, нервным голосом, - и поднимает глаза к звездному в прожилках небу. Это небо ложится между ними огромной пропастью, полной лондонского дождя.
Но ради того, о чём она говорит, он готов идти по воде пешком. Только вот, ему и куда более простые чудеса не особенно удаются.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (07.06.2016 16:57:34)

0


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Завершённые эпизоды » reservoir foxes


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC