Hogwarts: Ultima Ratio

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Альтернатива » Dat veniam corvis, vexat censura columbas


Dat veniam corvis, vexat censura columbas

Сообщений 1 страница 26 из 26

1

http://s017.radikal.ru/i401/1507/b2/e6e431531c7a.gif
Обрети  меня, нарисуй меня и сотри, возроди меня, измени меня изнутри, не оставь меня на площади на костре, уведи меня, врачеватель и менестрель. Отпусти меня, лети на восток со мной, я устала, руки связаны за спиной, моя ноша необъятна и тяжела - все сердца, которыми я жила. Снег растаял, а под снегом мертва листва, научи меня всем премудростям колдовства – не тонуть в слезах, дотла не сгорать в огне.
Дай забвения всем помнящим обо мне
.


Есть мир, древний и разделенный между богами, где люди далеки от науки, чураются учений и блюдут суеверия. Он похож чем-то на хорошо известное Средневековье. Однако в этом мире лишь два государства определяют судьбу континента. Оба - королевства, и носят название Альмареа и Таминмир. Как водится, они противоположны во всем, начиная от религиозных вопросов и заканчивая культурой и традициями. Одни - сторонники монотеизма и закулисной политики, искусства и кровавых интриг; вторые - язычники, мистические и прямолинейные, суровые и свободные. Эта два мира прикасаются друг к другу лишь потому, что вынуждены - политика сосуществования, и, конечно же, не желают понимать соседа. Тем интереснее их взаимодействие.


- дата:
14 августа 383 и 8 сентября 383 года от Великого Раскола;
- место:
столица королевства Таминмир;
- участники:
Eanraig Gwyllion, герцог Западных земель Таминмира, Ethni Walden, графиня, фрейлина и шпион королевы Альмареа;
- внешний вид:
свойственная средневековью одежда, подробнее - в постах;
- краткое описание:
Там, откуда приехала эта иностранка, была такая святая Эдна, которая, говорят, умела усмирять львов и приручать змей. Не святая Этни не терпит, когда ее обходят вниманием. Потому что невозможно игнорировать кого-то вроде нее. Не святая Этни тоже умеет приручать львов и змей, если они люди, однако держит свои таланты в секрете. Но, когда ее нареченный граф допускает стратегическую ошибку, мило воркуя с золотоволосой фрейлиной Ее Величества, урожденной дочери Альмареа приходится продемонстрировать свои таланты. Только вот, вопреки всем далекоидущим планам, в качестве объекта демонстрации Этни попадается не лев и не змея, а горделивая и упрямая ворона. Ворон, если быть точнее. А с воронами, даже будучи не святой, Этни ничего общего не имеет. Ну и как теперь оправдаться перед мирозданием? Впрочем, это мирозданию придется оправдываться, когда окажется, что у ворона герцогский титул, заоблачные амбиции и нездоровое чувство юмора. Потому что вот нечего соваться со своими песнями в птичник, когда имеешь дело с рычащими и ползающими. Учись летать, грешница.
- примечания:
авторский мир, все дела. Для понимания довольно-таки прост: религиозные терки, национальные шаблоны, немного мистицизма;


[avatar]http://s019.radikal.ru/i617/1508/f8/c7b11618ce57.png[/avatar]

Отредактировано Lavender Brown (06.08.2015 17:16:37)

+2

2

Всякое сборище аристократов, именуемое с гордостью "приёмом", непременно содержит три основных компонента - весьма приятный, терпимый и третий - неприятный вовсе. К первому относится, разумеется, угощение - особенно в тех случаях, когда хозяин приёма не скупится на зуботычины поварам, не оправдавшим надежд, и кухонная челядь, памятуя об этом, очень старается надежды оправдать. Ко второму - бесконечные зубысводящие разговоры на особо важные для государства в общем и собравшихся индивидов в частности темы. К третьему - танцы, чтоб им сгореть.
Энриг не вполне детально представляет себе, как будут гореть танцы, но очень хотелось бы поглядеть, если так случится, что боги услышат его и смилостивятся. С большой вероятностью, в пламя отправятся танцоры - это самый простой выход. Но боги - смертным не чета, и они, может быть, выдумают иной способ расправиться с проклятием человечества. Поинтереснее. Покрасочнее.
В первый раз он успел поймать её вне танцев и не слишком позднее разглядывал этих несчастных, выписывающих свои па - и слово-то какое гадостное! - так что для него оставалось тайной, любит ли графиня Глансшира танцы. Он надеялся, что нет, хотя это не имело большого значения. Он знал, что да - достаточно было одного взгляда на неё. Она танцевала, даже когда просто шла через залу, она танцевала, даже когда сидела.
Но вот сейчас, пока музыканты выпиливали свою канитель в углу и проклятые богами люди медленно двигались по зале, повинуясь прихоти им одним известного рисунка, гостья из Альмареа не танцевала. Она поглядывала по сторонам с рассеянной ленцой томной праздности, и не похоже было, что она скучает. Хотя отсутствие среди наполнявшего помещение пёстрого люда небезызвестного графа из южных земель наверняка не укрылось от её внимания. Наверняка оно её даже обеспокоило, но девица и виду не подала.
Хорошо, что она не танцует. Кто знает, вдруг они сгорят прямо сейчас. А на неё у Энрига уже есть планы.
Он стоял за её плечом уже добрых две минуты, а она всё не замечала - или делала вид, что не замечает, и вот наконец склонился вперёд и произнёс шелестяще смешливо:
- Скука смертная.

Новые люди всегда интересны, они похожи на шкатулку с секретом. Секрет непременно хочется открыть. Там, конечно, может оказаться какая-то ерунда вроде гнилого жёлудя, или вовсе будет пусто - зачастую выходит именно так, - но может и обнаружиться нечто занятное. Вот что-то занятное в ней явно есть, в этой гостье из страны, осенённой крестом, черноволосой и светлоглазой точно ночная птица, впрочем, все эти гостьи на поверку оказываются одинаковы. И смешны бывают не долее пары часов, дальше - скука. Он поглядывал на неё поверх левого плеча, она всё метала взгляды через стол и запечённого поросёнка в одного из южных графов - человека неумного, но достаточно дальновидного и гораздо лучше герцога Гвиллиона постигшего искусство дворцового лицемерия. Вот он как раз состязался в искусстве своём с фрейлиной её величества - девицей куда глупей доставшегося ей в собеседники кавалера и раз в двадцать красивей. Впрочем, ночная птица нравилась Энригу больше.
Пока не опрокинула свой бокал с подогретым вином на его колени.


- Ума не приложу, как побороть её, милая леди. Спектакля с господином Форестом в главной роли, боюсь не предвидится, ибо он канул бесследно, никто и не знает, куда. Я бы задал этот вопрос вам, но вспомнил вовремя, откуда вы к нам приехали и подумал, что в ваших краях приняты иные способы отмщения. Кстати, мне пришлось шить новые штаны, поэтому сегодня я постарался оказаться за столом подальше от вас. Нам, северянам, знаете ли, непривычно шить штаны в конце лета, примета дурная. А вы умеете шить?
[avatar]http://renalium.rusff.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/avatar]

+2

3

Внимательным, но не пристальным взглядом Этни обводила пеструю толпу. Ее изумрудная шляпка с норовистым янтарно-коричневым пером по последней моде Альмареа, вызывала точно такие же внимательные взгляды в ответ. Разумеется, Этни прекрасно знала, что мода в Таминмире, пусть даже в столице и при королевском дворе, весьма отличается от привычных ей вычурных убранств: даже бальные женские платья отличались мягкой, пастельной палитрой и куда большей целомудренностью, чем ее, привезенные с собой наряды с щедрыми декольте. Хотя, безусловно, королевский двор Таминмира представлял собой нечто максимально яркое из наличествующего в этих краях: как гостья уже успела убедиться, королева-регентша любила красные, бордовые и винные оттенки в той же степени, что Голдвины ценили золотой и синий. Но, пожалуй, не для королевского приема, а для званного ужина в доме одного из графов, пускай и столичном, внешний облик ее все же был непривычен.
Любая другая иностранка, наверняка, опасалась бы привлекать к себе внимание таким образом, гипертрофируя разницу между южанами и северянами до невидимых размеров. Этни же, везде, где ни появлялась, пробовала использовать этот контраст по максимуму: внимание к ней привлекала ее яркая внешность и необычные наряды, а ее многочисленные светские таланты делали все остальное, и ни из одного дома графиня Глансшира еще не ушла без новых, многообещающих знакомств. Куда бы она ни попадала, она всегда стремилась оказаться в центре событий, и это удавалось ей с такой непринужденной грацией и без видимых стараний, что можно было решить, что девушка эта родилась в центре бала, пока мать ее поддерживала вежливую светскую беседу, а отец нахваливал утку в меду. Наверняка, в случае последнего именно так и было. Этни считала своим долгом убедиться, что ее заметили абсолютно все и, более того, что еще несколько дней, до следующего приема, ее скромную персону будут обсуждать в столице северного королевства, и для начала даже неважно, с восхищением или ненавистью. Вот уже месяц, с самого приезда в Таминмир, ее засыпали приглашениями на различные увеселения. И Волден честно не пропустила ни одного, везде бывая то в компании кузена, то в сопровождении жениха, который усиленно избегал ее чарующей улыбки, предпочитая расхваливать шпагу составляющего им компанию графа Бретона.

Флеш-бэк
На нее смотрели абсолютно все, а если и нет, то время от времени поглядывали; поднимали глаза на необыкновенно остроумную девицу из южной столицы, и видели графиню, выросшую фрейлиной и кузиной королевы: раскованную, светскую, привлекающую внимание не только своими диковинными головными уборами и заморским кружевом. Она не пропускала ни одного вопроса, адресованного ей, уделяла равное внимание каждому и почти любого находила необычайно забавным и очаровательным; она восхищенно кивала на рассказы о северных традициях, про себя замечая, что каждый встретившийся ей таминмирец пытался выставить обычаи своего края в самом выгодном свете, чтобы они, по его мнению, были способны понравиться жительнице теплой столицы. Ко всем она обращалась по имени и, кажется, ни разу не спутала титулы. Она так же хорошо знала, кто и чем владел в этой стране, как если бы речь шла о ее собственном будущем супруге, который, к слову, один из всех был чужд желания с ней поговорить. Возможно, ему пришлись не по вкусу ее светлые, озерные глаза, возможно, не понравился ее веселый нрав – хотя кузен однажды заметил, решив, видимо, что Волден искренне переживает, что ее вины в несимпатии графа уж точно не было и она не смогла бы быть более очаровательной, если бы даже постаралась сильнее, – но единственная реакция, которую Этни удалось от него получить – были отчаянно красные щеки и ненатуральный смех, как если бы ему было ужасно некомфортно наедине с комфортной для всех и всегда Этни. В любом случае, граф предпочитал использовать любой повод, чтобы не одаривать невесту своим вниманием, например – заниматься беседой со светловолосой и, безусловно, очаровательной фрейлиной Ее Величества, в компании которой у него отчего-то находились слова и не краснели щеки. И даже запеченный поросенок, временами загораживающий ей вид на противоположную половину стола, не мог спасти бедного графа от стрельчатых взглядов будущей супруги. Этни не было дело, что ее нареченный мог бы быть и посимпатичнее, хотя ее, безусловно, расстраивало, что он был далеко не гением, но все это она могла с легкостью пережить. Это, но не тот факт, что он ей совершенно не интересовался.
Она взглянула налево, где сидел совсем юный лорд, время от времени развлекающий ее беседой и томно вздыхающий – она бы непременно воспользовалась шансом, но напротив лорда сидела его матушка, женщина строгого вида матроны с тонкими губами и моноклем. Человека справа Этни видела только мельком, повернув голову в профиль, обращаясь к хозяевам приема, например. Она даже, крайне в непривычной для себя манере, не озаботилась вспомнить, кем является ее сосед справа, но за неимением альтернатив ему было уготовано стать жертвой ее безобидного покушения и слепого флирта. Последний раз метнув взгляд на жениха, все так же занятого светловолосой девицей, кузина королевы потянулась за виноградом и, вот неудача, опрокинула свой недавно наполненный бокал аккурат на колени человеку справа. Вино было не горячим, но, как и любой человек, не ожидавший ничего подобного, мужчина справа немало удивился. Впрочем, удивление Этни было куда сильнее: ее извиняющегося и перепуганного вскрика не слышал разве что сидевший рядом с хозяином дома лорд, одно ухо которого красноречиво отсутствовало. За спиной засуетились слуги, но прежде, чем кто-то успел что-нибудь предпринять, белые руки Волден уже аккуратно легли на колени пострадавшего, разумеется, с намерениями исключительно благими – белые руки Волден держали льняную салфетку, которую девушка в приступе раскаяния сняла с собственных колен.
- Ох, милорд, простите мою неловкость, - взмолилась Этни, занятая исключительно спасением штанов и, конечно же, не замечающая, что теперь все без исключения взгляды устремлены на нее. – Боже мой, вы теперь наверняка станете думать, что все южанки такие неуклюжие растяпы. Я уверяю вас, что это далеко не так: в Альмареа очень ценится грация и ловкость, но мне, видимо, не посчастливилось получить эти качества в награду, - в тоне ее было больше шутки, чем самобичевания, от того многим хотелось тут же разуверить ее в ее подозрениях. Этни прекрасно знала, что обычно так и бывало, но в этот раз почти прервала юного лорда слева, спешащего ей на помощь своими горячими опровержениями – выхватила у слуги еще одну салфетку, сунув ему взамен намокший кусок льна. – Скорее всего, их уже не спасти, но не существует ни одного шанса, что я перестану пытаться. – Если женщину и правда придумал Бог, то он погорячился, одаривая ее способностью к льстивому красноречию. Этни явно была сотворена кем-то другим, более ироничным, и, наверняка, в назидание всему мужскому полу. Она подняла глаза от салфетки и окончательно испорченных брюк только для того, чтобы убедиться: граф метал на нее озабоченные взгляды, явно ища, чем бы помочь такой неуместной невесте.


От бесконечных танцев у нее болели ноги, и не было ни одного шанса, что кто-нибудь не пригласит ее на следующую кадриль. Танцы Этни любила, но то, как любят повседневное занятие, иногда перерастающее в действие утомительное. Точнее было бы сказать: к танцам она была расположена. Но сейчас ее интересовало, куда же делся в очередной раз ее нареченный: во время мазурки он весело болтал с кем-то из лордов, а теперь его и след простыл. Этни даже думала пройтись по залу в поисках этого занятного экспоната, когда возле самого ее уха раздалось неожиданное:
- Скука смертная. – Этни не подскочила только благодаря природной выдержке и привитому умению подавлять чувства. Она и понятия не имела, что за ее спиной кто-то стоял: все, кто хотел, чтобы она их заметила, обычно прохаживались перед самым ее носом. Какой смысл стоять за спиной, если собираешься привлечь внимание дамы? Однако этот голос с его шелестяще-насмешливыми нотками был ей знаком. Но откуда, даже ее замечательная память подсказать ей не могла. Поэтому Этни пришлось повернуть голову, чтобы встретиться с ярко-голубыми, северными глазами герцога Гвиллиона; после ее тщательной проверки жителей Таминмира и слухов, что про него ходили, оставалось сомнительным, что она его не узнает. - Ума не приложу, как побороть её, милая леди. Спектакля с господином Форестом в главной роли, боюсь не предвидится, ибо он канул бесследно, никто и не знает, куда. Я бы задал этот вопрос вам, но вспомнил вовремя, откуда вы к нам приехали и подумал, что в ваших краях приняты иные способы отмщения. Кстати, мне пришлось шить новые штаны, поэтому сегодня я постарался оказаться за столом подальше от вас. Нам, северянам, знаете ли, непривычно шить штаны в конце лета, примета дурная. А вы умеете шить? – прошелестел герцог, и Этни наконец-то вспомнила, что они уже встречались. Его речь натолкнула ее на мысль, что он тоже прекрасно об этом помнит. Она даже испытала нечто похожее на стыд, впрочем, лишь на какую-то долю секунды. А затем очаровательно улыбнулась и одним движением сложила веер.
- Возможно, мне стоит задать этот вопрос вам, герцог? Не про шитье, разумеется, а про способы отмщения, принятые в ваших краях – не с проста же вы так осведомлены о пропаже моего дорого жениха, - поддела Этни и дружелюбно похлопала по свободному месту рядом с собой, приглашая герцога присоединиться к ней на кушетке. Конечно, как и в любой светской беседе, подтекстов здесь было предостаточно, но Этни отчего-то показалось, что собеседник ее слишком умен, чтобы углубляться в тему пропажи графа – в конце концов, означенный субъект и правда отсутствовал. Но сам факт того, что собеседник ее предположил, что с графом у нее могут быть личные счеты, говорил, как минимум, о развитой наблюдательности – мало кто на том приеме понял, что именно послужило первопричиной инцидента. Однако тот факт, что поняла именно жертва, герцогиню Глансшира ни капли не смутил, хоть и упоминание о северных традициях было весьма устрашающим, а диковатость северных обычаев в очередной раз заставила девицу внутренне скривиться – ну кто в здравом уме верит в подобные приметы? – Буду молиться, чтобы вы меня простили – вдруг кто-нибудь да услышит, - в той же манере продолжила Этни, потакая многозначительности светских фраз. – Мне говорили, что у меня получаются очаровательные стежки. Надеюсь, с этим у меня получше, чем с винными бокалами. Но вы, конечно же, не пожелаете меня проверять, - смеясь, ответила Волден, ненавязчиво и мимолетно коснувшись его руки. – Мне кажется, за весь вечер я ни разу не видела вас танцующим. Скажите, отчего вы не в центре зала хотя бы с дочерью графа Лидброка? - Кандидатку в спутницы своему неожиданному собеседнику графиня выбрала прехорошенькую: хрупкую, низенькую, с большими карими глазами и аккуратной копной шоколадных волос.

[avatar]http://s019.radikal.ru/i617/1508/f8/c7b11618ce57.png[/avatar]

Отредактировано Lavender Brown (21.08.2015 23:57:39)

+2

4

[avatar]http://renalium.rusff.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/avatar]Веер сложился с особенным звуком, сухим и резким, точно многократно усиленный шелест стрекозьих крыльев над летней ленивой ряской пруда. В два шага обойдя кушетку, Гвиллион опустился рядом с графиней на жёсткое сидение и, неприязненно поёрзав, загадочно приподнял бровь:
- Неспроста, - и помолчал, перекатывая на языке это забавное слово, - Неспроста. Мне остаётся лишь выразить своё сочувствие миледи, имеющей несчастье звать графа Фореста дорогим. Впрочем, теперь у него неплохая лошадь.

Нельзя сказать, что гостья из Альмареа мгновенно разонравилась Энригу, облив его колени подогретым вином. Нельзя сказать, что за её спектаклем, который не прекращался ни на мгновение, он  наблюдал разочарованным взглядом, как раз наоборот: он смотрел на неё с интересом, чуть прищурив глаза в лёгкой усмешке. А вот она на него совершенно не смотрела: куда сильнее её интересовала реакция южного графа, который явно не был рад тому, что внимание всех без исключения гостей оказалось сосредоточено на этой девушке в яркой шляпке. По всей видимости, этих двоих что-то связывало, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы предположить с высокой долей вероятности верного попадания, что именно.
- Ну что вы, миледи, - заверил Энриг гостью смешливым тоном, в котором нотки шутки её голоса отражались, заостряясь, - С салфетками вы обращаетесь на удивление ловко.
Он добавил бы, что не менее ловко она управляется со всеобщим вниманием, играючи приковав его к себе. Мог бы также заметить, что польщён тем, что она избрала в качестве невольного ассистента именно его, а потом с сожалением констатировать, что выбор был наверняка продиктован исключительно его дислокацией за этим столом.
Но наблюдать спектакль из первого ряда было, пожалуй, интереснее, чем подняться на сцену и занять место среди артистов. Прима вечера блистала сегодня, затмевая всех, а он, Энриг, не привык довольствоваться вторыми ролями без веской причины.
- Уверен, если вам не удастся спасти мои штаны, миледи, мы непременно придумаем иной способ возместить ущерб, - произнеся эти слова, он обернулся к графу Форесту и дружелюбно улыбнулся ему поверх настороженно приподнятых зажаренных до корочки поросячьих ушей.

Мне говорили, что у меня получаются очаровательные стежки, - продолжала графиня светскую беседу.
Энриг вслушивался в переливы альмарейского акцента, не понимая, нравятся ему эти трели или раздражают, как пение канарейки раздражает ухо, привыкшее к вороньем карканью.
- Надеюсь, с этим у меня получше, чем с винными бокалами. Но вы, конечно же, не пожелаете меня проверять.
- Откуда такая уверенность? - усмехнулся герцог Гвиллион, закидывая ногу на ногу, - Нет-нет, миледи, как раз таковы мои планы: я не просто проверю ваши стежки, я посажу вас в самую высокую башню своего замка и не выпущу оттуда, покуда вы не сошьёте рубашки тринадцати моим воронам... То есть, пока штаны мне не сошьёте, конечно.
Он отвернулся, и взгляд его вновь праздно заскользил по фигурам, выписывающим па под надоедлиое нытьё ансмаблика в углу.
- Знаете ли, миледи, навряд ли дочь графа Лидброка мечтает танцевать с замшелой западной вороной вроде меня, - пожал он плечами в ответ на её вопрос, - Да и в число моих желаний, признаться, не входит кружение под музыку, - добавил Энриг, постаравшись выразить своё отношение к танцам в как можно более нейтральных выражениях.

Отредактировано Justice Fawley (09.08.2015 01:50:46)

+1

5

♫ Damien Rice & Melanie Laurent – Uncomfortable

Она уставилась на него как, бывает, смотрят пораженные внезапной мыслью взрослых дети – с немым, прохладным удивлением, безотчетным и безотносительным, предназначающимся, скорее, мирозданию, а не человеку. Странного, собранного, насмешливого нахальства, проскальзывающего в нем решительностью и грубостью, герцогу Гвиллиону уж точно было не занимать. Этни, держащая в голове северные нравы, не то чтобы удивилась и испугалась его прямоты, нет – скорее, ее поразила эта странная ироничная манера, которую даже ее проницательный, натасканный на людскую сущность взгляд уловил только сейчас; ей вдруг сделалось почти неловко от собственной уверенности в беспросветной серьезности всякой фразы, произнесенный северными мужами.
- Еще немного, и я и вовсе начну сомневаться, что мне это позволено. Кажется, любые положительные эпитеты от меня в его сторону пугают графа больше, чем божья кара. – Этни предпочитала не заострять взгляд на том, чего решительно не понимает. Она своей резвой интуицией успела ухватить намек за кончик хвоста, но для того, чтобы вытащить его из мрака мысли целиком, ей не хватало понимания – что герцог имел в виду, говоря о лошади? Может, так он обеспечил ей комплемент, назвав породистой? Черт поймет этих таминмирцев.
Она успела его оценить: окинула взглядом с головы до ног, от кончиков светлых ресниц до бездны в настойчиво-голубых глазах; расстояние до кушетки он преодолел в два шага, сел ближе, чем можно было рассчитывать (как отметила Этни, не намеренно) – не боялся совершенно ни ее с ее выходками и звонким смехом, ни внимательных взглядов сто стороны не занятых танцами и сватовством барышень, большая часть которых, сказать честно, относилась к возрасту матрон, нежели свежих и трепетных ланей – тем страшнее они были, закаленные своей черствостью и отвыкшие от любых искренних порывов. И теперь Этни, анализируя увиденное, не могла взять в толк, как ей пришло в голову втянуть его в свое представление: чего-чего, а опрометчивости за ней замечено не было.

Даже на долю секунды верящая в северную прямолинейность Этни не предположила, что облитый вином, случайно вовлеченный в неуместный спектакль собеседник, отвечает ей несерьезно.
- Ну что вы, миледи, с салфетками вы обращаетесь на удивление ловко, - заверил ее гость справа, и Этни посчитала, что это одно из тех горячих заверений, мол: вы такая милая и прекрасная, вылейте что-нибудь еще, а потом мы уединимся, чтобы все это выстирать. Да, талантливая Этни при желании могла бы заставить самого напыщенного индюка стирать одежду. Поэтому и похожего на всех герцога она наградила одной из своих польщенных, коварных улыбок, чтобы было ясно: она знает, но все же предпочтет чужие заверения собственному шаткому знанию. - Уверен, если вам не удастся спасти мои штаны, миледи, мы непременно придумаем иной способ возместить ущерб, - следом вставил герцог, и у Волден было ровно мгновение, чтобы переоценить собственные приоритеты – ее осторожные белые руки опасливо дернулись, напуганные не физическим действием, а мыслью, что она обозналась и вдруг наткнулась не на жертву. Но она даже взгляда не успела на него поднять, чтобы засвидетельствовать свои опасения – мужчина уже послал ее милому графу странно-дружелюбный взгляд.
- Слава Богу, милорд, ваша фантазия нас не раз спасала, - с хохотом, чуть нервным, но все равно уверенным и доброжелательным, отозвался тот, что заставило Этни отвлечься. Оно говорит, - могла бы воскликнуть она, подобно одному известному доктору, но вместо любых восклицаний предпочла молчаливый укоризненный взгляд в адрес жениха, совершенно забыв убрать руки с не принадлежавших ей колен. Пару минут после, снова занятая беседой, она отвлеклась и забыла и про случайную жертву, в которой заподозрила гены хищной, согласно слухам, птицы. А руки все-таки убрала.


Сейчас, сидя с герцогом Гвиллионом бок о бок, Этни недоумевала, какая сила ее вообще заставила тогда от него отвлечься, как пропустила она то, что в Альмареа улавливала с первого полувзгляда – притягательную силу характера? Возможно, северная промерзлая почва и собственные предубеждения заставили ее не искать в этом крае ничего для нее выдающегося и грандиозного – подсознательно графиня была готова к провалу с самого своего приезда. И это была даже не заносчивость образованной альмарейки, а зашоренность королевской фрейлины, следствие политической пропаганды. Впрочем, мир не то чтобы перевернулся для нее с ног на голову, – для постижения северян требовалось куда больше времени – но значительно расширился. Впервые с приезда в Таминмир она прекратила изображать интерес: насмешливая прямота нагловатого герцога была интересна и без вежливого лицемерия. Вероятно поэтому его предположение про тщательно подобранную девушкой партию с тепло-шоколадными волосами заставило Этни звонко расхохотаться. Ей даже не было дела, что парочка матрон уставились на нее из угла своим взглядом попранной добродетели – больше, чем обычно, не было дела.
- А вы уверены, что замшелой западной вороне известны все мечты трепетного девичьего сердца? А то ведь ворона с высоты собственной замшелости может и проглядеть очевидное, - дружелюбно заявила девушка и взглядом посоветовала герцогу обратить внимание. Миленькую дочь Лидброка Этни выбрала не с проста: она не знала, сколько именно времени герцог провел за ее спиной, но периодически ловила на себе заинтересованный и немного расстроенный взгляд карих глаз. Она думала, точнее, что он был адресован ей, однако, как теперь выяснилось, хорошенькая головка танцующей девицы поворачивалась вовсе не в ее сторону, когда движение танца настоятельно советовало смотреть в противоположную. Лидброки были вассалами западного герцога, и это Этни помнила так же четко, как и первое полученное письмо с признаниями. – Вероятно, ворона не такая и замшелая, как желает казаться. Впрочем, наверное, это все же исключение, - поддела Волден, пребывая в каком-то необыкновенно приподнятом расположении духа. И разве был хоть один шанс, что подобное настроение позволит ей пропустить последнее признание герцога безнаказанным? – Милорд, и я заявляю это совершенно серьезно, я одену всех ваших ворон в рубашки и серебряные башмачки, но лишь при условии, что вы со мной потанцуете, - предложила Этни. Сделки были ее талантом, особенно подобные, многозначные; ей почему-то казалось, что для танца герцогу придется вывернуться наизнанку – было у ее ощущение, что он не большой любитель этого дела, иначе бы за весь вечер станцевал хоть одну мазурку, ведь симпатичных барышень, только и ждущих очароваться, было в достатке, а герцог, вопреки собственной оценки, производил впечатление если и не себялюбивого человека, то совершенно точно – знающего цену пусть и не собственной личности, но статусу точно. Этни решила не упоминать в своей речи этот маленький фактор: будь он даже в десять раз страшнее ее жениха, девицы бы все равно оборачивались вслед его имени. По мнению Этни, впрочем, не требовалось представителю мужского пола быть выдающимся прекрасным – благо, мужчинам есть, чем заменить недостаток внешних данных. Женщины, увы, такой щедрой возможностью обладали редко. – Иначе я буду всем рассказывать, что в обмен на несколько мгновений разговора со мной вы продали моему милому графу свою лошадь, - внезапный факт, промелькнувший в разговоре ранее, как нельзя лучше подошел для шантажа; пусть она так и не догадалась, к чему относилась ремарка Гвиллиона, использовать ее в разговоре это не мешало.
Какой-то знатный лорд с серебряным бокалом, полным отменного вина, на секунду даже задержался возле них, видимо, пораженный услышанным обрывком фразы. Бокал дрогнул в его руках, и он медленно сморгнул удивление, а затем зашагал в два раза быстрее, чтобы его, чего доброго, не обвинили потом в грехе любопытства. То, как улепетывал от них знатный лорд, заставило Этни в очередной раз задуматься, какой же все-таки репутацией обладал ее собеседник, что лорд и на секунду не усомнился в ее искрометной инсинуации. Однако уже протянутая герцогу рука не оставила ей возможности испугаться.
[avatar]http://s019.radikal.ru/i617/1508/f8/c7b11618ce57.png[/avatar]

Отредактировано Lavender Brown (21.08.2015 23:58:11)

+1

6

При всей своей природной проницательности, - даре, между прочим, чрезвычайно полезном, особенно герцогу сомнительной репутацией Гвиллиона, - Энриг не нажил достаточного опыта общения с молодыми девицами, чтобы однозначно трактовать интонации и взгляды новой знакомой. Тем более, была она иностранкой, а альмарейцы, при всей своей до забавности доходящей наивной претенциозности, бывали порой непереводимы в куда большей степени нежели чужие вороны. Перемена во взгляде графини Глансшира не ускользнула от его внимания, но о чём она говорила?
Кажется, ему негласно возвратили законное право быть человеком, коего в глазах иностранки лишены были все таминмирцы. Мысль об этом отразилась на лице Энрига усмешкой: право слово, узнай большинство присутствующих о том, что Ворон удостоился чести считаться человеком вперёд них, они были бы поражены... Любо-дорого было бы поглядеть на эти рожи. Очень жаль, что не получится.
- Не будьте столь строги к бедняжке графу, мисс, - ухмыльнулся Гвиллион, покосившись на собеседницу, - Он не бесстрашен, конечно, но довольно храбр, особенно в тех делах, что сулят новый вес его персоне в высоком обществе, - герцог красноречивым взглядом окинул собравшихся в зале и, помолчав, добавил, вновь оборачиваясь к Этни, - Или его карманам. Последнее в его понимании мира предпочтительнее. Возможно, сейчас это кажется вам ошибочным, но, поверьте, мисс, недалёк тот день, когда люди, подобные графу Форесту, будут править миром... К тому времени хорошо бы переселиться в какой-нибудь мир получше.
Энриг рассмеялся, но перед тем выдержал паузу, поймав излишне пристальный взгляд графини Траканд, очевидно уловившей в его словах, долетевших до её развесистых ушей, нечто привычно предосудительное.
- Вы совершенно правы, - кивнул он, - вероятно, не подозреваете даже, насколько. Замшелость моя высока, неприступна и мрачна, увита плющом и озарена отсветами языческих кострищ... Но у вас ещё будет возможность оценить всё это великолепие собственнолично, - Гвиллион обернулся к альмарейке, вдруг как-то заговорщически ожививившись, - А у меня, может быть, - научиться получше разбираться в движениях трепетного девичьего сердца, - отвернувшись, он какое-то время помолчал, рассеянно следя за бесцельными телодвижениями бедолаг-танцующих.
Вороны в серебряных башмачках дорогого, конечно, стоили. Но стоили ли они того, чтобы принимать её вызов? Это был очевидный вызов, в чём сомневаться не приходилось: Уолден была достаточно наблюдательна, чтобы успеть уже понять, насколько далёк герцог Гвиллион от заправского танцора.
Он снова повернулся к ней, всем корпусом,опустив ногу, и прищурился, едва улыбаясь одной стороной рта.
- О... - отрывисто выдохнул он, прежде чем улыбнуться уже явственнее - Леди Уолден, я, конечно, не столь одарённый стяжатель, сколь обоим нам известный граф, но всё же имею представление о том, как не продешевить в серьёзной сделке. Несколько мгновений, согласитесь, это совершенно несерьёзно.
Он умолк и растянул паузу на мгновение больше, чем было уместно, лишь затем добавил, наклонившись к Этни, громким шёпотом, будто играя в заговорщика:
- Ну и к лошади пришлось добавить целый воз отменной муки.
[avatar]http://renalium.rusff.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/avatar]

Отредактировано Justice Fawley (28.10.2015 12:29:54)

+1

7

♫ Melanie Martinez – Toxic

За десять минут общения Этни успела понять одну непреложную истину: таминмирцы относятся к альмарейцам с таким же предубеждением, с каким альмарейцы подходят к вопросам таминмирцев, и замкнутый этот круг не разрубить мечу справедливости – разве что парочке забавных замечаний. Этни привыкла смотреть сквозь людей и читать между строк: мало кто стоил того, чтобы в него пристально вглядеться и уделить внимание самим словам, а не их бесконечным смыслам; к тому же, в Альмареа отдельная наука, изучаемая придворными и дворянами, звалась «искусство подтекстов» и с самого раннего детства постигалась каждым благородным аристократом. Постигалась, разумеется, в тайне: самое худшее, что могло случиться с тобой в Южном королевстве – репутация светлой головы, а потому каждый пытался скрыть, что обучен и сведущ в предмете дворцовых интриг. Этни, обученной гораздо тщательнее многих, было легче – из официального статуса при ней было разве что благословение королевы и служба фрейлиной ей во благо, и едва ли кто-то собирался упрекнуть ее во властолюбии; даже если редкому любимчику судьбы удавалось заподозрить в графине Глансшира амбиции, он решал, что все это под началом королевы-матери и очаровательная фрейлина вовсе не для себя старается. Отчасти он даже оказался бы прав: результаты Волден редко интересовали, ее увлекал сам процесс.
В случае же с герцогом Гвиллионом смотреть сквозь ну никак не получалось: он мало того, что продемонстрировал умение вести диалог на привычном ей языке полунамеков, – впрочем, делал это с некоторой долей северной серьезной непоколебимости, вроде бы имея в виду все то, что говорил, чем сбил девушку, привыкшую, что все кругом выдается за шутку, с толку, – так еще и решительно не поддавался ее очарованию провокатора. Или делал вид, что не поддается, что, в свою очередь, озадачило Этни еще сильнее. Проблема была не в том, что ему удалось ее заинтересовать, – свои интересы Этни всегда признавала с легкостью и прекрасно понимала их недолговечность и трепещущее очарование новизны, – а в том, что ему, казалось, было удобно делать вид, что он ничего не понимает и совершенно ничего не происходит. И Этни была поражена, когда осознала, что, находясь ближе прочих к постижению человеческой души, запуталась в интонациях: она еще не слишком тщательно изучила северян, чтобы понимать, когда у них серьезность мешается с шуткой; Гвиллион же, казалось, имел в виду те слова, что говорил даже на манер шутки, в то время как Этни могла сколько угодно играться словами и не придавать им значения, они полностью находились в ее распоряжении и подчинении, как и собеседник, хотя опрометчивых несбыточных фантазий вслух она никогда не допускала – ничего, что можно было бы вменить ей в вину. От того Этни совершенно не удивилась, когда несколько жен таминмирских аристократов кинули возмущенный взгляд в их сторону – кажется, сегодня герцог и графиня стали возмутителями спокойствия и поводом для сплетен. И Волден не была уверена, что без причины.
- Но у вас ещё будет возможность оценить всё это великолепие собственнолично, а у меня, может быть, - научиться получше разбираться в движениях трепетного девичьего сердца, - заметно оживившись, словно сообщил ей то, для чего пришел, предположил мужчина. Однако фраза его была мало похожа на предположение, скорее – на уверенную перспективу. И это его тон, обнаруживающий бреши даже в ее проницательности, снова не дал ей спокойно отмахнуться. Как и тот факт, что герцог предпочел с ней не танцевать; едва ли дело было конкретно в ней, но к любому отказу Этни, не получающая отказов, относилась как к собственной промашке, досадной неудаче, и при других обстоятельствах обязательно решила бы убедиться, что настолько же приятна Гвиллиону, как и всем прочим. Только в этом случае отчего-то она не сомневалась, что достаточно симпатичная ему, но неизвестно от чего предпочла бы избежать своих пытливых выяснений. По правде сказать, ее посетило желание вежливо распрощаться и больше никогда на него не смотреть – инстинкт беглеца, которому, может, и хочется узнать правду, но инстинктивно он чувствует, что ничего хорошего это знание ему не принесет.
- Отчего вы так уверены, милорд? – отложив веер, с прежним кокетством и шутливостью, в которых прибавилось опаски, осведомилась графиня. Проблема была в том, что какая-о часть ее существа уже догадалась, впрочем, это был не мозг, что еще несколько минут позволило Этни сохранять самообладание.
- О... Мисс Уолден, я, конечно, не столь одарённый стяжатель, сколь обоим нам известный граф, но всё же имею представление о том, как не продешевить в серьёзной сделке. Несколько мгновений, согласитесь, это совершенно несерьёзно, - если бы он остался сидеть к ней в профиль, Этни бы, совершенно точно, разглядела хищную птицу; вместо этого в глазах его покоилось уверенное предвкушение: она была не ланью, которая сбегала, она была ланью, которая уже оказалась под ножом охотника, третьей стороной, а потому выбраться из этой ситуации не представлялось ей возможным. – Ну и к лошади пришлось добавить целый воз отменной муки. – Если бы ни эта его привычка мешать серьезность с шутливостью, Этни вполне могла бы решить, что он издевается, но она уже провела с герцогом достаточно времени, чтобы понять: каким бы ни был его тон, прямота его помешает говорить то, чего нет. Таким образом она была совершенно уверена, что Гвиллион сказал ей то, что и имел в виду, возможно, добавил немного несерьезности в принципиальный жизненный вопрос, но суть, как и всегда перед этим, оставил верной. Ее озадачила эта ультимативность, с которой мужчина верил в собственные слова: он оборачивал правду шуткой потому лишь, что был уверен в непреложности этой правды. Но еще больше еще озадачила полученная информация – уже даже мозг ее сделал выводы, не только интуиция.
- Неужто и правда целый воз? – на автомате переспросила Этни, прикрытая налетом очаровательности сверху донизу, так плотно, что даже самые сильные искренние чувства пробивались через нее с трудом. Ее появившаяся было улыбка обратилась в странную гримаску злости и растерянности; Этни бегло пробежала по залу взглядом в поисках жениха, но взгляд ее снова остановился на герцоге, и ей пришлось вздохнуть настолько глубоко, насколько позволил узкий корсаж. Она вернула веер в руки, чтобы загнать в легкие побольше воздуха и ощутить хоть какую-то прохладу, а то вся ее кровь будто вскипела, и ей сделалось невыносимо душно, на секунду даже потемнело в глазах, словно в преддверии скорого обморока и вследствие сильных эмоций. Но усилием воли катастрофы удалось избежать; Этни провела рукой по корсажу, восстанавливая сердечный ритм – холод плотного атласа под пальцами приносил успокоение и отрезвлял – и сняла свою яркую шляпку с янтарным пером, на секунду спрятав за ней горящие негодованием глаза, и положила ее рядом. – А говорили, что умеете не продешевить, - с неприкрытым упреком заметила Этни. – Полагаю, за невесту-альмарейку тележки бы хватило, - задетая северными нравами, предположила девушка, не желая слушать себе цену. Купить и продать ее могли бы и в Южном королевстве, за титулы там или богатства, однако только северяне могли устроить подобную сделку за коня и еду, и еще больше возмущало графиню, что она понятия не имела об этом бесчестном заговоре, хотя всегда была в курсе дел, ее касавшихся. Сдавалось ей, впрочем, что герцогу как раз было интересно то же, что и ее южным женихам. Но она никак не могла взять в толк, какая ему может быть польза от ее альмарейских титулов и богатств. В ту секунду ее не отрезвил даже тот факт, что по титулу ее нынешний жених превосходил предыдущего, что давало ей возможность быть еще ближе ко двору. Ее беспокоило, как она объяснит своей королеве подобный внутрисеверный договор, если даже сама никак не могла понять подобное своеволие герцога. – Вы находите меня привлекательной, герцог? – отодвинув ложное смущение, которое можно было бы ожидать от любой девицы в подобном положении, словно шляпку, прямо спросила Этни, не зная толком, какой ответ возмути ее сильнее.

[avatar]http://s018.radikal.ru/i514/1512/c9/3b0bd89371fd.gif[/avatar]

Отредактировано Lavender Brown (13.12.2015 04:18:37)

+1

8

[avatar]http://renalium.rusff.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/avatar]Леди Уолден производила впечатление женщины переменчивой и гибкой точно летняя виноградная лоза, не утяжелившаяся ещё тяжёлыми гроздями, но с каждой каплей понимания, что контроль над собственной судьбой ускользнул из её рук, а она и не заметила, падающей в чашу её самообладания, гибкость эта костенела точно под зимним ветром, налетевшим невесть откуда в июне.
От взгляда Энрига не укрылось её смятение, заставившее девушку вновь раскрыть веер, чтобы глотнуть воздуха в опустевшие лёгкие. Ему нравилась человечность, просочившаяся сквозь доселе непроницаемый фасад, полный очарования, уверенности и неоднозначности.
Вы находите меня привлекательной, герцог?
Несмотря на привлекательность её происхождения, титула и положения при альмарейском дворе, он бы не ввязался в эту аферу, не сочти он привлекательной её саму, - не настолько Гвиллион был талантлив в сфере интриг, чтоб терпеть рядом с собой набитую дуру или жирного крокодила в рюшах, пусть даже и ради высоких целей. Этни нравилась ему. Нравилось, как принимала она своё небольшое фиаско, и этот упрёк в её голосе, и разочарование на её лице.
- О да, нахожу, - отозвался Энриг, чуть откидывая голову, и широко улыбнулся, глядя на неё сверху вниз, слегка прикрыв веки, - Настолько, - прибавил он, понизив голос, - Что прибавил бы ещё воз, вздумай Форест торговаться.
Он помолчал, давая Уолден возможности прийти в себя или окончательно вспылить, а затем добавил - уже другим, доверительным тоном, вновь приблизившись к ней чуть больше, чем дозволяли приличия и почти с наслаждением - граничащим, впрочем, с досадой, - чувствуя с полдесятка взглядов, вонзившихся в них подобно охотничьим дротикам.
- Варварские нравы Таминмира чудовищны, леди Уолден, но поверьте, герцог, пусть даже Гвиллион, жених куда более завидный, чем граф. Репутация моя вам навредить не сможет, ибо на вашей родине не имеет никакого значения, - выдержав ещё одну паузу, в которой улыбка его из дружелюбной сделалась саркастической, он с усмешкой продолжил, - Стать герцогиней воронов, полагаю, будет даже забавно. Это приключение, на которое вы не рассчитывали, верно?
Отклонившись, он взглянул на неё с заговорщическим оттенком в лукаво прищуренных глазах и быстро отвернулся, точно страшась встретить ответный взгляд, который мог обернуться обоюдоострым кинжалом презрения и ненависти. Хотя Гвиллион об заклад готов был биться, что гнев на милость леди Уолден в итоге сменит. Для другого исхода она недостаточно глупа. Или слишком умна, что даже ближе к правде.

+2

9

- Варварские нравы Таминмира чудовищны, леди Уолден, но поверьте, герцог, пусть даже Гвиллион, жених куда более завидный, чем граф. Репутация моя вам навредить не сможет, ибо на вашей родине не имеет никакого значения, - все это герцог произнес таким тоном, словно очень старался ее убедить, и эта его странная лояльность, красноречиво свидетельствующая об интересе к ней, даже более, чем его шуточное признание пару секунд назад, ощутимо смягчила ситуацию. Его поразительная наглость, в купе с еще более поразительной откровенностью, к которой Этни, выросшую в среде дворцовых интриг, жизнь не готовила, понемногу начинала ей нравиться: ее любовь к шокированию общественности, к произволу, к недозволенности, хорошо сочеталась с прямолинейностью герцога; точно так же, как и ее гибкость, дипломатичность имели все шансы эту прямолинейность сгладить при случае без вреда для окружающих.
- Я что-то упустила, - продолжила она с неисчезнувшим еще упреком: даже ей, переменчивой в обстоятельствах, как водная гладь, зависящая от дуновения ветерка, не удалось отойти от возмущения и гнева мгновенно, и отзвук досады все еще слышался в звонких нотах ее обычно низкого голоса. – Вы сперва меня купили, а теперь сватаетесь? Можно подумать, у меня сейчас, когда вы отрезали все пути к отступлению, отогнали всех женихов от меня богатыми урожаями с полей, есть другие варианты. Я представляю, что будет, вернись я домой незамужней – дипломатический скандал из-за вашего сельского хозяйства нам обеспечен, - поддела Этни с долей злорадного удовольствия. Было приятно почувствовать, что можно поставить зарвавшегося герцога на место, поэтому Этни говорила на полном серьезе. Да и разве могла она заставить его усомниться в твердости ее убеждений и чувств, раз уж на несколько секунд ему удалось стать свидетелем таковых; и тем более – в твердости власти ее королевы над ней. Можно подумать, что Этни могла бы дать ответ, даже будь он у нее в голове, без одобрения Ее Величества, своей королевы и тетки. Уолден была ее самой приближенной фрейлиной, самой посвященной в дела государства, она была частью ее семьи и ее верной поданной, для которой королевской волей был запланирован брак с графом Форестом. Так какого же черта она ощутила совершенно не свойственный ей трепет нового свободного мира, когда герцог Гвиллион, наклонившись почти к самому ее уху, заговорчески прошептал:
- Стать герцогиней воронов, полагаю, будет даже забавно. Это приключение, на которое вы не рассчитывали, верно? – При всем том, что интриги в их дуэте графиня оставила бы своим полем деятельности, Этни ощутила, словно внутри нее поднялись две могучие силы: одна, холодно-синеглазая явно южанка, воспротивилась словам мужчины как совершенно лишним, ненужным в ее жизни, неуместным и препятствующим выполнению приказов, вторая же, с северными зеленовато-озерными глубокими глазами нырнула в возможность авантюры с головой и уже махала альмарейке рукой с противоположного берега. Было ли это связано с неположенной близостью герцога, неожиданно оказавшегося с ней на одной волне и предлагающего то, что Этни любила больше всего в жизни, с реакцией на них всего окружающего света, или в необходимости самостоятельной свободы, давно пустившей ростки в душе графини Глансшира, но Этни испытывала совершенно непохожее ни на что чувство. Было ли на свете приключение, на которое она не рассчитывала, обладая талантом находить приключения везде, а то и создавать их на ровном месте? Почему он вообще был так уверен, что что-то подобное могло ее заинтересовать? Как бы то ни было, но самое сильно расположение, произошедшее от внезапного ее интереса, к герцогу Этни испытала, когда он отвел от нее свои пристальные, пронзающе-голубые глаза. Он отвернулся, кажется, к тем самым матронам и танцующей толпе, оставив ее наедине с ее мечущимися мыслями, но сделал это не так, словно не хотел мешать, а словно вот-вот собирался начать ее игнорировать, поэтому Уолден тоже принялась вглядываться в танцующих.
Вновь промелькнувшая в прыжке веселой мазурки хорошенькая головка Фанни Лидброк с шоколадными кудрями вызвала в Этни волну отвращения: если, откажись она от настойчивого предложения, герцог Гвиллион вздумает жениться на ком-то подобном, то мир может идти ко всем альмарейским святым – такая девица способна загубить не только свой потенциал, когда через несколько лет и десяток детишек от нее не останется ничего кроме воспоминания, но и все семейство целиком. Пусть в патриархальном Таминмире все по-прежнему и были уверены, что миром правят мужчины, даже несмотря на наличие королевы-регентши, в Альмареа женщины уже давно уяснили, что необязательно раздавать приказы вслух, чтобы иметь право на власть.
Да и разве герцог не прав? Разве он не более завидная партия? Разве, прими я его предложение, не окажу большую услугу королеве, не смогу сослужить ей лучшую службу при таком муже? Наверняка, уровень его доступа гораздо выше, следовательно, информации больше. Да и его место в совете… И почему он со мной не танцует? У этой Лидброк такие кудряшки, словно она на горячем вертеле спит… Да и какой выбор у меня есть? Вернуться обратно? Дождаться распоряжений? Да, дождаться было бы неплохо, мало ли… Эй, ваша светлость, вы поворачиваться ко мне собираетесь? А то я все еще здесь… О боже, Фанни, прекрати прыгать, у тебя платье задирается вульгарно, под стать твоему ужасному имени. А если написать королеве письмо? Ведь помолвку можно расторгнуть – не потащит же он меня под венец вот завтра? Хотя шут его знает… Ох, седьмое пекло, да повернись же!
От того, как резко графиня поднялась с кушетки, предмет мебели рисковал накрениться. Безмолвная, она расправила веер, оправила подол и шагнула в цветастую толпу, ускользая и не предполагая продолжения. Но, сделав два шага, обернулась, поймала внимательный взгляд и задорно ухмыльнулась.
- Ну хоть на свадьбе-то мне стоит ждать танца? – как ни в чем не бывало осведомилась она. – А то не видать воронам башмаков. – Кажется, это было второе самостоятельное решение в ее жизни.

[avatar]http://s018.radikal.ru/i514/1512/c9/3b0bd89371fd.gif[/avatar]

Отредактировано Lavender Brown (24.04.2016 06:04:16)

+1

10

[avatar]http://renalium.rusff.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/avatar]Это было неожиданно. Не сказать, что Гвиллион был ошеломлён до того, что едва не опрокинулся со кушетки, но на его лице наверняка отразилось удивление, когда госпожа Уолден поднялась, причём довльно резко, молча щёлкнула веером, разворачивая его и почти уже ушла, чтоб оставить его в одиночестве подсчитывать ускользающий барыш своей гениальной сделки. Почти ушла.
Но не ушла же. Удивление на его лице сменилось весёлым любопытством, когда Энриг поднялся на ноги вслед за новоиспечённой невестой - впрочем, согласия она пока не озвучила.
- Жизнь в Рейвен-холле, миледи, - произнёс он одновременно загадочно и насмешливо, - Даст вам возможность ознакомиться с иными танцами, непохожими на это праздное круженье, - небрежный взмах рукой выразил вновь его отношение к балам вообще и конкретному балу в частности, - Вероятно, вам так понравится, что на подобным мероприятиях вы начнёте скучать столь же искренне и неподдельно, сколь ваш покорный слуга, - он даже поклонился, и даже вполне в рамках приличия, не оставив этот жест оборванно-недосказанным, как часто с ним бывало, а выпрямившись, продолжил, - Вы не вернётесь домой незамужней, - миледи, - улыбка его была отражением сдерживаемой усмешки и маской для сонма мыслей, позволивших сказать это: Гвиллион был самоуверен, порой чрезвычайно, вызывающе самоуверен, но и его не миновали сомнения, раздумья и колебания.
И эти же чувства - но вокруг несколько иных соображений - он чуял, метались перепуганными птицами за плотной завесой обманчиво-прозрачной голубизны её глаз, - но Гвиллион хорошо разбирался в людях, и на поступки других его самоуверенность порой распространялась даже более далеко, чем на его собственные. Он мог быть непредсказуем для самого себя, окружающие же были непредсказуемы столь редко, что он успевал забыть об ошибке к тому времени, как совершал новую. Да, конечно, то, как она поднялась - да нет, подскочила, точно кушетка под ней нагрелась в считанные секунды до кузнечного накала, - и вознамерилась покинуть его, он не сумел предсказать, но не было ли это действие всего лишь одним из женских приёмов, призванных одурачить, одурманить, привязать мужчину? В женских хитростях Гвиллион разбирался не так хорошо, предсказуемы для него были поступки, продиктованные характером и рассудком, а не этим шестым, десятым или пятнадцатым чувством слабого телом, но вовсе не слабого духом пола.
Она, разумеется, владела полным арсеналом изящного этого оружия, ведь в Альмареа дамы продвинулись на пути властительниц мира куда дальше, чем в Таминмире, где максимально амбициозной целью девушки могло быть выгодное замужество - дальше воображение соотечественниц Гвиллиона не дотягивалось, за исключениями столь редкими, что их можно было не принимать во внимание.
- Немного обдумав мои слова, вы согласитесь с ними, ведь я с вами честен... сегодня. Вы уже согласились, - чуть склонив голову, Энриг смотрел на неё с лукавством дьявола, предлагающего честную сделку, и сделал шаг вперёд, понижая голос, - Но я не буду столь несносен, чтобы требовать от вас согласия прямо сейчас. Пара писем... вероятно, даже визит на родину, если будет необходимо... Наверняка будет, вы ведь возжелаете сшить новый туалет для свадьбы, достойный герцогини, а платья, к которым вы привыкли, навряд ли доступны таминмирским портным. Вы свободны в действиях. А после того, как дадите согласие, можете быть свободны и в тратах.

Отредактировано Justice Fawley (17.12.2015 17:48:53)

+1

11

«Несносен». Да, пожалуй, это именно то слово, что так тщательно все это время подбирала Этни, что вертелось у нее на языке назойливой мухой. Несносен совершенно, абсолютно, окончательно и без права на обжалование; еще и одолел ее своей бесстыдной наглостью, словно ребенка неопытного, никогда не знавшего игр. Недоступная графине разница, впрочем, таилась в том, что из них двоих к суть-играм была склона лишь она одна – Гвиллион не игрался, но по непонятному своему к ней снисхождению обратил бескомпромиссную ловушку в искусную игру, должно быть дав ей в последний раз повод потешиться. Этни замерла, задумчиво поглаживая кружево на платье: от ее «покорного слуги» он был так же далек, как она – от общения с вороньем. Она так привыкла к разноцветным переливчатым попугаям, подражающим самым известным голосам, вычурным важным павлинам, ослепляющих своим богатым хвостом, радужным фламинго, блекнущим на фоне заката, но цветущим в любое другое время, что даже научилась со временем наслаждаться их придуманной красотой и свято верила – черный ей не к лицу. Но приходилось признать, что и попугаи, и павлины, и фламинго были не более, чем особого вида домашней курицей, не способной скрыться от гогочущего в небесных высях хищного воронья.
- Три дня, - неожиданно серьезно прервала его Этни. – На все то, что вы сейчас перечислили, хватит и трех дней. – На письмо, разумеется, не хватило бы. Этни и не планировала его писать: беседа с герцогом предельно обострила в ней желание самостоятельности. От того, возможно, что он считал вполне приемлемым распоряжаться ее судьбой с легкой руки властителей северного королевства, но скорее, причиной тому был необычайно свежий воздух Таминмира, где Этни вот уже неделю ловила в зеркале отражение маленькой девочки из озерного края с водянистыми глазами, впервые за столько лет не похожими на отражающее чужую неправду зеркало. Непокорство, неповиновение из нее вытравили, теперь оно было чуждо самой ее природе, и Этни не чувствовала его в глубине своего сердца, как бывало дома с отцом и потом – в королевском дворце; однако она ощущала что-то другое, близкое к свободному духу, но не перечащее ее привычному внутреннему содержанию, что-то безусловно-гармоничное. В попытке разгадать это нечто в себе она решила написать королеве после того, как состоится ее свадьба. Она вообще-то была твердо уверена, что возражений не последует, с чего бы – Этни делает это по причине необычайной выгодности сделки. Королевская воля не пострадает, ее миссия не изменится. – Разве что вы сами предпочтете не торопиться, Генрих, - ее фамильярность, да еще и на подчеркнуто южный манер, была одновременно и легким оскорблением (какой таминмирец мог бы не дрогнув выдержать звук родного имени, переложенный на альмарейский мотив?), и проверкой того, как он справится с жестом собственничества с ее стороны, коль скоро ей пришлось перенести и мешки с пшеницей, и лошадь, и боги знают что еще. – О помолвке ведь еще даже не объявлено, общественность может возмутиться. – О том, что северный герцог собирается жениться на вражеской графини лишний раз напоминать не стоило, подоплека и так была ясна обоим, поэтому Этни решила не обострять. – За три дня девицы не успеют сшить себе приличное платье, и придется идти в старье – сколько шума будет.
Ей было почти физически приятно от собственной решительной наглости: от того, что посмела дать ответ за себя, не прося разрешения, от того, что была готова обернуть все дело в свою пользу, заставив королеву и близких ей советников восхищаться воспитанницей, от того, что с неожиданным женихом стало по меньшей мере интересно – она не зевала вот уже четверть часа.

[avatar]http://s018.radikal.ru/i514/1512/c9/3b0bd89371fd.gif[/avatar]

Отредактировано Lavender Brown (24.04.2016 06:04:35)

+1

12

[avatar]http://renalium.rusff.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/avatar]Что он там подумал давеча? Это было неожиданно?
- Три дня, - вот это действительно было неожиданно.
Энриг прищурился, не стирая с лица лукавой полуулыбки, глядя на Этни пронзительным и вовсе не улыбающимся взглядом. Она продолжала, продолжала невозмутимо, серьёзно, и он никак не мог избавиться от ощущения, внезапного в своём оглушительном неправдоподобии, будто вся эта сцена с самого начала была поставлена ею, Этни Уолден, а герцог Гвиллион, мнивший себя драматургом и режиссёром, на деле оказался всего лишь статистом в хитросплетении её сетей. Кто в этой паутине паук, а кто - незадачливая муха?
"Генрих", сорвавшееся с её уст недоспелой рябиной, прокатилось сквозь бальный шум сухо, колко, и в то же время игриво, это был ответный - нет, не удар, конечно, - блик, острый солнечный блик на лезвии, полоснувший его глаза, трепет струнно натянутой нити в каплях росы. Кто здесь паук, Генрих?
Разумеется, чувство обнаруженного в нелепейше-неожиданном месте обмана было неосязаемо и обманчиво, но на какой-то момент приобрело пугающую отчётливость, и, ощутив себя канатоходцем над пропастью, Энриг едва не покачнулся, вынужденный покрепче перехватить свой невидимый шест-балансир, что прочной нитью связал их с Этни похожие в прозрачной светлости взгляды. Напряжение утекло из его глаз подобно талой воде, обнажающей вешние корни просыпающегося под обновлённым солнцем дерева, и вновь улыбался он весь, целиком, вдобавок чувствуя себя необыкновенно хорошо, точно вынырнув из бодрящей полыньи, из тяжёлого тёмного подлёдного омута, отобравшего десяток прожитых лет.
Этни Уолден была вызовом с самого начала, и теперь он лишь стал более хлёстким, озвончился, и оттого лишь сильней распалял его решительность. Рассчётливость Гвиллиона была того редкого толка, что склоняется больше не к очевидной выгоде материальной, но к материям более тонким и труднообъяснимым для того, кто лишён интуитивного их ощущения.
- Вы очень внимательны, леди Уолден, - заметил Энриг тихо, шелестом на грани шёпота, пропускающим лишь крохотные искры низкого голоса, - Это не укрылось от меня, ведь и я не лишён сего полезного дара. И вы, должно быть, заметили, что мы с общественностью... как бы это сказать... в не самых радужных отношениях. Общественность, леди Уолден, обладает уникальной способностью к приукрашиванию и коллективным воображением поразительной силы. Практически без всякого моего участия общественность за годы моей жизни нарисовала за плечами моими такие удивительные картины... что брак без помолвки едва ли привлечёт внимание на их грозном фоне.
Выпрямившись, он обвёл взглядом упомянутую общественность, представленную в бальной зале едва ли не на половину. Он не взялся бы утверждать, лучшей или худшей была половина сия, склоняясь скорее ко мнению, что все они так или иначе друг друга стоили, и каждый одновременно являлся лучшим и худшим представителем высокого сословия - всё здесь зависело от точки зрения, как обыкновенно и случается при попытке поделить людей на лучших и худших.
- Девиц, конечно, мне искренне жаль, но что же с вашим платьем? Неужели вы оказались столь предусмотрительны, что прихватили с родины наряд, достойный герцогини? Впрочем, разумеется, любая из них даже в новом туалете будет неотвратимо уступать вашему блистательному великолепию, - умолкнув, Энриг провёл кончиком языка по зубам, едва заметно хмурясь: тяжеловесная лесть, казалось, осела на них неприятным осадком.
Возможно, эта реакция была проявлением небольшой слабости с его стороны, ответным уколом, от которого он не смог удержаться, и, вновь склонив голову почтительно, он спрятал смеющийся взгляд, стараясь сгладить свой конфуз.
- Слово будущей герцогини - закон, - заверил он Этни всё так же низко, но тоном более мягким, пусть и далеко не бархатным.

Отредактировано Justice Fawley (04.03.2016 22:48:46)

+2

13

- Я потому и говорю, что слышала всякое, - отозвалась Этни, все так же намереваясь уйти, но сдерживаемая какой-то неведомой силой. В интригующих разговорах самое главное – вовремя покинуть комнату, оставив частицу недосказанного и желанного. Она это прекрасно знала, но отчего-то правилу следовать не могла с той же простотой, что и обычно. – И меня, признаться, возмущает наше неравное положение, герцог. Сами подумайте: вся слава и все сплетни в очередной раз достанутся герцогу в мрачном замке, укравшему у незадачливого графа невесту за пару мешков муки, - она ощутимо поморщилась, - и лошадь. Ужасно впечатляюще конечно, но, к сожалению, общественность еще не успела придумать меня, чтобы включить в свою коллективную фантазию. И что же я должна, по-вашему, делать, мой коварный друг? – Если бы тон ее не был таким серьезным, Этни бы не удержалась от детского смешка – до того нелепо последнее обращение прозвучало относительно герцога. Насчет коварства Гвиллиона у нее еще оставались некоторые сомнения, – на дне его глаз гнездилась, как экзотическая таминмирская птица, кристальная правда, – а вот в том, что другом он ей не станет, Уолден была уверена наверняка. Друзья с такого не начинают – к друзьям не тянет прикоснуться. Во всяком случае, не тем жестом, каким Этни подала герцогу руку, явно прощаясь в ответ на его неуютную для него же лесть. Сама графиня переносила лесть во всех ее проявлениях, как крысы – чуму: она никогда ей не болела, оборачивая ужас заражения легким развлечением, но там, где она бывала, лесть плодилась незаметными пузырями, произнесенная ей или в ее адрес.
Ей было любопытно, почему ему так важен ее наряд (возможно, она допустила мысль, герцогу ее внешность важна и приятна больше, чем их дружественная беседа), и хотя с собой ничего подобного она не привезла, рассчитывая подстроиться под местные веяния и влиться в кружок модниц, этот вопрос ее не слишком беспокоил. У Этни был талант захватывать желаемое внимание, да и ей никогда не хотелось выглядеть незабываемо на собственно свадьбе – фальшивой свадьбе с незнакомым графом. Но планы резко поменялись и, показалось ей, в числе прочего герцог мягко требовал от нее соответствия своему статусу. И правда: если он женится на заморской графине, то пусть потому хотя бы, что она красавица. Во всяком случае именно это подозрение читалось в устремленных на них взглядах матрон в уголке; те раньше прятали глаза и шушукались, но с тех пор, как герцог и иностранка принялись шептаться, следили за ними пристально, заранее осуждая всякий неуместный жест.
- Разве ваши друзья не управятся с платьем за три ночи? – На ее родине, где подлинные чудеса давно выродились в легенды и мифы, была сказка про молодую служанку, запертую завистливой королевой в высокой башне.
Служанка была хорошенькой, но славилась не своей красотой, а своими необыкновенными талантами к рукоделию: она плела самые тонкие и изысканные платья из паутины, мастерила самые удобные башмачки из грубого дерева, делала украшения из увядших листьев и цветов, сравнимые по красоте с самыми дорогими произведениями из драгоценных камней. Королева же, приказав за три ночи сделать ей самое изысканное платье, туфельки, в которых она могла бы танцевать всю ночь, и ожерелье, от красоты которого у всех бы захватило дух, не оставила в башне ничего, кроме соломы и прялки. Служанка проплакала весь день, понимая, что с приказом королевы ей не справиться, и плач ее слышали только вороны, залетающие в окно высокой башни. Когда девушка успокоилась и села за прялку, пытаясь сплести платье из жесткой соломы, они следили за ней внимательно; в безуспешных попытках превратить солому в нитку она провела весь вечер, и когда пробила полночь, услышала громкое карканье – на окне сидели три ворона, у двух в зубах было по небольшому меховому зверьку, третий же ворон принес в лапах инструменты из мастерской служанки. Девушка так обрадовалась, что не задумалась даже, почему эти птицы, обычно остерегающиеся людей, решили ей помочь. Она забрала все, что принесли вороны, и смастерила мягчайшие кожаные туфельки, в которых можно было бы танцевать до зари. Королева, пришедшая утром проверить ее работу, была поражена башмачками и забрала их себе, однако миловать девушку не собиралась – по-прежнему желала она себе самое изысканное платье и ожерелье, от красоты которого у всех бы захватило дух, и осталось на это у служанки две ночи. Но забрала она у нее и прялку и солому, оставив лишь голые стены, уверенная, что служанка не справится. Служанка и правда пришла в отчаяние: она металась по комнате весь вечер и плакала горче прежнего. Но в полночь на ее окне снова сидели три ворона: первый – с самыми спелыми гроздьями рябины, какие только можно было найти во всем королевстве, второй – с сочными, рубиновыми ягодами граната, а третий принес в клюве чистейшие капли вечерней росы, подмерзшие от первых легких морозов. На утро, когда королева пришла злорадствовать, девушка вручила ей самое поразительное из ожерелий, когда-либо виденных любым из смертных: гроздья и ветки рябины приятно грели кожу, причудливо переплетаясь и образуя божественные символы, которые каждому хотелось прочитать; гранатовые семена блестели среди веток, подобно самым чистым рубинам, и когда свет утреннего солнца осветил их, королеве пришлось прищуриться – до того ярок был их неземной блеск, просвечивающий зерна насквозь; капли росы, лежавшие легким инеем, растаяли от теплого света солнца, но не скатились вниз, но побежали по веткам, журча словно самый чистейший ручей, и от этого звука, весеннего, будто первая жизнь, у королевы навернулись слезы на глаза. Но вместо того, чтобы выпустить служанку, королева только разгневалась: увидевшая лично талант девушки, она стала завидовать ей пуще прежнего, и пригрозила вздернуть ее, если платье будет хуже ожерелья и башмачков. Она взяла украшение и ушла в свои покои, дав служанке время до следующего утра. Девушка, поверившая в чудо, принялась ждать полночи: вместо того, чтобы плакать, она пела песни воронью и разговаривала с ними, как с лучшими друзьями. Вороны собирались вокруг нее и слушали ее голос, песни и веселый хохот, но когда пробила полночь, они разлетелись, оставив после себя лишь ветер. Пораженная служанка, поняв, что платье ей никак не сделать без их помощи, упала на колени, стала горько плакать и молить воронов о помощи. Тогда стая вернулась в башню, но без даров – в миг птицы обернулись темноволосым волшебником, укрытым мантией из черных перьев и с глазами из спелого оникса. Взглянув на него, служанка сразу поняла, что душа его такая ж черная, как и вороные перья, но он был единственным, кто мог спасти ее от смерти. И взмолилась она сильнее прежнего о помощи.
- Сперва мне нравилось твое упорство, - произнес волшебник, смотря на служанку сверху вниз, - затем я проникся твоими слезами, но явиться перед тобой меня заставила твоя чистая душа – только такая может сделать темных птиц своим союзником, - он поднял служанку с колен, но во взгляде его ничего не поменялось. – Однако то, что восхищает меня больше прочего – твой дар. И если ты отдашь мне его, я помогу тебе дожить до следующей ночи. – Горько плача, служанка согласилась обменять свой талант на жизнь, и волшебник отдал ей тогда свою мантию, разлетевшуюся на тысячи перьев, цвет которых был чернее самой ночи и глубже самой глубокой бездны, и невозможно было оторвать взгляд от этих перьев. Служанка принялась мастерить из них платье для королевы, а волшебник все это время наблюдал за ней. Она не торопилась, все усерднее скрепляя перья, и руки ее были все исколоты от острых их концов, пропитавшихся красной кровью, и с каждым уколом внимательные глаза волшебника становились все чернее, а служанка чувствовала себя все беспомощнее. Закончила она только с первым лучом солнца – тогда же исчез черноволосый волшебник, забравший и ее дар.
Королева была настолько поражена красотой платья, что не только сдержала свое обещание и отпустила девушку, но и назначила ее главным портным королевства. Однако служанка от милости отказалась и целых десять лет ходила по земле в поисках волшебника, пока наконец не нашла его в самой глубокой чаще самого темного леса и не уговорила взять в мастеровые, обещав ему взамен свою жизнь и преданность. И хотя волшебник согласился взять женщину в подмастерья, ее дар он ей так и не вернул, а служанка пусть и училась у волшебника всю жизнь, больше никогда не смогла сделать ничего даже отдаленно походившего на ее прежние работы.

Этни припомнила эту сказку просто к слову о воронье, а не потому вовсе, что ее собеседник с прозрачными глазами напоминал ей волшебника из истории. Впрочем, она не была уверена, что герцог ее шутку поймет. Да так оно и лучше: у нее ведь было, что похищать.

***

- Гляжу, вороны справились, - пробормотала Этни, оглядывая себя в высоком зеркале. Как она и думала, о платье позаботились за нее; кто именно, Этни спросить не удосужилась, но коробку с подарком принесли ей ранним утром слуги Гвиллиона, те, которые были с руками – если бы в спальню к ней залетело воронье, Этни бы наверняка передумала посещать сегодняшнюю церемонию.
Три дня тянулись долго и мучительно. Этни обсудила с кузеном их поменявшиеся планы, а тот не уставал спрашивать, не приснилось ли ей: такая удача, с ума сойти. Бретон, пожалуй, был единственным, кто догадывался о планах королевы насчет Уолден – сестра посвящала его почти во все свои дела, да и воспитывали они с королевой фрейлину чуть ли ни вместе. И все-таки в этот раз Бретон предпочел не углубляться, прекрасно понимая: меньше знаешь – крепче спишь. Хотя Этни и сама не была уверена, что диалог на балу не был сонным мороком; писем писать жениху она не пробовала, от него ни единой весточки не получила с тех пор, и только пришедшая от графа Фореста записка кое-как развеяла ее подозрения. В ней было что-то вроде: «Вы слишком прекрасны, чтобы быть замужем за таким скучным человеком, как я». Дословно Этни не помнила – разве все это записки не были одинаковым? Но с ума сойти: от нее отказался самый блеклый персонаж во всех двух королевствах. Вот уж она не думала, что доживет до этого дня. Правда, на следующий день после записки от графа к ней наведались те немногочисленные барышни, что не испугались альмарейской гости и иногда захаживали к ней на чай – эффектная графиня Глансшира была приятным пополнением местной коллекции модниц и сплетниц. Разумеется, на этот раз их главной сплетней была она и герцог Гвиллион. По странному стечению обстоятельств барышни решили, что все это история неземной любви, а Этни не стала с ними спорить, прекрасно понимая выгодность подобной позиции. Сплетни про графа Фореста и его нового коня только добавили пикантности ситуации, хотя уже успели обрасти новыми подробностями.
Зато тяжелые жемчужины, росистой россыпью покоившиеся на ее подвенечном платье, несколько искупали абсурдность ситуации. Этни сперва было решила, что платье ее целиком из жемчуга – до того оно было тяжелым и холодило кожу, но надев, поняла, что жемчуг запрятан в тонкое искусное кружево, а кожу холодит шелк. Необыкновенно хорошенькой она была в этом платье, светящимся собственным светом, словно озеро в солнечный летний день. Впрочем, сложно было представить девицу, которая бы не была хорошенькой в подобном одеянии. Этни порадовалась, что будущий супруг не прислал ей воронью мантию из сказки. Это она и сказала Бретону, который помогал ей выбраться из экипажа на какой-то опушке. Как и все прочее, свадьбу устраивала принимающая сторона, и Этни была в предвкушении от того, что еще придумают таминмирцы.

[avatar]http://s018.radikal.ru/i514/1512/c9/3b0bd89371fd.gif[/avatar]

Отредактировано Lavender Brown (24.04.2016 06:04:46)

+1

14

Признаться, соблазн прислать графине, которой недолго оставалось ходить в графинях, вместо свадебного платья воронью мантию из сказки, был велик, и наверняка среди таминмирской знати нашлось бы немало людей - преимущественно женского пола - которые такому повороту событий не то что не удивились бы, но даже и обрадовались как поводу заявить: "Я ожидала чего-то в этом роде" или "Ну а что вы хотели, они же все там, в Рейвен-холле, дикие" или нечто в подобном роде. Но Энриг решил не радовать на сей раз кумушек, в чём не последнюю роль сыграла Фиона и знаменитые вышивальщицы её свекрови, прославившиеся благодаря бесподобным и не имеющим во всём королевстве равных расшитым жемчугом шелкам. Энриг не страдал бесконечным стремлением пускать пыль в глаза местной знати, обыкновенно довольствуясь своим громким титулом и приличным достатком и больше внимания уделяя иным материям, однако он согласился с сестрой в том, что платье из густо расшитого белым и розовым жемчугом шёлка станет свадебным нарядом, достойным не герцогини даже, а королевы, и всяко удовлетворит вкусам придирчивых альмарейцев, даже если фасон для них будет несколько старомоден. О сестры же Гвиллион узнал, что в Альмареа невест принято облачать в белое в отличие от традиционного таминмирского красного, и розовый оттенок, который придал белому шёлку редкий и дорогой жемчуг, казался ему весьма уместным компромиссом.
В связи с тем, что за три дня приехать из Альмареа успел бы разве что самый резвый друг или родственник графини Уолден, не озабоченный к тому же церемониальными сложностями, подарком, костюмом и прочей ерундой, Гвиллион справедливо полагал, что свита невесты будет невелика, и самым заметным лицом в ней останется плохо ему знакомый граф Бретон, выглядящий всякий раз как живой парадный портрет и вызывающий откровенные сомнения в своей способности по-человечески развлекаться. Конечно же, судить по внешности не стоило, но Гвиллион привык, и, так или иначе, подмога Бретону всё же должна была потребоваться - не хотелось рисковать жизнью жениного родственника, а ведь в ситуации, когда граф окажется единственной мишенью для полутора десятков дротиков, его шансы схлопотать один из них куда-нибудь в плечо заметно увеличивались. Считалось, что традиция швырять дротики в друзей невесты совершенно безопасна ввиду большого расстояния, с которого проходил обстрел, но небольшие ранения случались то и дело, а граф Холт в прошлом столетии, говорили, лишился глаза. Навряд ли граф Бретон обрадовался бы потере одного из своих обсидиановых вороньих глаз, справедливо рассудил Энриг, и прихватил для свиты Этни десяток бравых молодцов из мелкопоместных дворян Западного Герцогства.
Парни разоделись в пух и прах, видимо, предположив, что пышность туалета компенсирует его старомодность, и теперь Энриг поглядывал на них со смесью сожаления и веселья, представляя, как понравится будущей герцогине свита из тропических попугаев. Он слышал, альмарейская королева держала во дворце немало этих ярких птиц, так что, может быть, Этни почувствует себя среди них как дома?
На опушке Западного леса он с товарищами оказался буквально за четверть часа до прибытия экипажа графини Уолден. Дождавшись его, он спешился, пока невеста выходила из кареты с помощью своего параднопортретного кузена, и подошёл к ней, чтобы с торжественостью, но без тяжеловесности преподнести ей венок, сплетённый травницами Рейвен-холла. Выглядел он, конечно, не столь роскошно и величественно, как жемчужное платье, которое, к слову, действительно превратило Этни в настоящую королеву, ведь был сплетён из растений, имеющих магическую силу по заверениям травниц, а далеко не все такие растения могут похвастаться пышными яркими цветами и листьями. Однако, венок был важней платья, ведь в подобных венках выходили замуж многие поколения жён Гвиллионов, и каждый был особенным. Чем именно отличался один от другого, Энриг не знал, но перед тем, как его соорудить, травницы разве что душу не вытрясли из него, расспрашивая о внешности, ворасте, родословной и даже характере избранницы, не обращая внимания на его попытки снять с себя ответственность, уверяя дотошных женщин, что знания его в этих областях весьма скудны и обрывочны. Но запах это сплетение багрового, изумрудного, землистого и золотого источало поистине волшебный: терпкий, загадочный, обволакивающий. Небольшой букетик из тех же цветов, что составляли венок, украшал его праздничный камзол, дразня тем же ароматом вот уже целое утро.
- Миледи, - улыбнулся Энриг, прежде чем изобразить приличествующий встрече с наречённой поклон, - примите сей венец как символ и гарант беспечальной жизни, что ожидает вас под кровом Рейвен-холла, - он протянул Этни венок, лежащий поверх обеих раскрытых ладоней, и добавил уже более будничным тоном, поздоровавшись с её спутником, - Ввиду малочисленности вашей свиты я взял на себя смелость пригласить несколько молодых дворян для проведения забавной церемонии сражения за невесту... Да, миледи, нам с вами снова придётся расстаться, но уверяю, на сей раз ненадолго. Мы только постреляем дротиками в ваших спутников. Ручаюсь, обойдётся без членовредительства.
[avatar]http://renalium.rusff.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/avatar]

Отредактировано Justice Fawley (11.03.2016 18:21:05)

+1

15

Более дикими, чем таминмирские обычаи и традиции, было, пожалуй, только таминмирское наречие, к которому еще нужно было привыкнуть. Вроде бы говорили они на одном языке, пользовались одними и теми же словами, однако у северного народа существовали выражения, значения которых Этни просто не понимала, этакий местный диалект, и в разговорах девушка не переспрашивала потому лишь, что внимательна следила за собеседником – движения тела, мимика, даже блик солнца, мелькнувший в глазах, говорили ей куда больше слов, но при возможности альмарейка все равно копалась в лингвистических свитках, что часто было без толку – письменных источников в Таминмире было куда меньше, чем в ее родном королевстве. Таминмирцам, видимо, было некогда записывать мудрость.
Вот и забавную свадебную традицию «швырять дротики с гостей невесты» Этни посчитала каким-то диковинным эвфемизмом, неизвестным ей словесным оборотом, который мог значить все, что угодно – поверить в то, что в будущих родственников и благодетелей действительно можно швырять дротики, иностранка отказывалась. Ей давно стоило взять за правило ничему не удивляться и быть готовой к любой дикости.
Уолден была неплохо подкована в теории – королева тщательно готовила ее к поездке – однако на практике с северянами оказалось не так просто и, признаться, куда более веселее. Зная цель своего путешествия, она заранее выучила все, что нужно было знать о свадебных обычаях, но личность будущего супруга ее изменилась стремительно, и Этни сомневалась, что у герцога нет сюрпризов в закромах. О Гвиллионах, впрочем, писали мало, зато слухи циркулировали из уст в уста, и ее кумушки, заглядывающие на чай, секретничали непозволительно много и уж совершенно точно куда больше нее самой.
У некоторых северных семей была традиция «опечатывать» невесту; в Альмареа для этого использовали кольца, носящиеся на среднем пальце левой руки, северяне же были более вольных нравов в этом вопросе: часто никаких опознавательных знаков не было вообще, и только знатные семьи в момент самого обряда могли одеть на невесту ожерелье, или же браслет, или, как ее нареченный, венок. Венки, впрочем, в современном Таминмире не особо приветствовались, являя собой пережиток языческих традиций, и многие в северной столице постепенно приспосабливались к кольцам.
Но герцогу на местные нравы было откровенно наплевать, он даже не потрудился продемонстрировать иностранке, кто глава семьи, самостоятельно возложив на ее голову венок, как обыкновенно требовали того традиции – «этим венцом я беру тебя себе» значил этот жест. Во всяком случае для Этни, которая в чтении жестов поднаторела. Впрочем, даже если бы герцог постарался, с попыткой забрать ее себе и тем самым признать своей, одной из собравшейся здесь пестрой толпы, многие бы не согласились – требовалось время. Было в его подношении то, что приглянулось Этни с самого начала, с самой их первой беседы: он явно над ней насмехался, но делал это не с горделивой позиции патриархата, а будто бы приглашая сыграть партию между совершенно равными соперниками. Поверить в этот искусный обман было бы большой ошибкой – на его территории и при его титуле равными они уж точно не были. Этни забрала венок, не допуская паузы и возможности предположить, что она не знает, с кем связалась; на ее распущенные, как подобает таминмирской невесте, волосы цветы легли непринужденно, и пока тяжеловесное платье ее отливало холодным перламутром, Этни думала, что голова ее и туловище слишком нарочито демонстрируют разницу двух миров.
Забавнее, пожалуй, была только пестрая свита друзей Гвиллиона, которым и радуга в прозрачном небе бы позавидовала. Этни ощутимо ткнула Бретона в бок, когда тот уже был готов ухмыльнуться, а сама легкой улыбкой и внимательным взглядом поприветствовала каждого – в конце концов, едва ли бы ее будущий муж взял лишних людей в качестве сопроводителей в такой день, а начинать знакомство с будущими друзьями с неучтивости не стоило, было достаточно и того, что она чужестранка.
- Ввиду малочисленности вашей свиты я взял на себя смелость пригласить несколько молодых дворян для проведения забавной церемонии сражения за невесту... Да, миледи, нам с вами снова придётся расстаться, но уверяю, на сей раз ненадолго. Мы только постреляем дротиками в ваших спутников. Ручаюсь, обойдётся без членовредительства, - произнес Гвиллион, и Этни поняла, что до самой церемонии ей предстоит еще парочка испытаний, например, поверить, что жених ее говорит всерьез. Бретон ощутимо сжал ее локоть, под который держал ее на протяжении всей беседы, будто бы решал, стоит ли все-таки отдавать кузину; жест его отчетливо говорил «ты обязана мне по гроб жизни». Уолден прекрасно понимала, что действительно обязана: два вечера подряд она убеждала кузена, что «это всего лишь такое выражение», и никто не собирается действительно кидать в него дротики. Впрочем, терять лицо и робеть перед всей толпой было никак нельзя, и графиня с задором подтолкнула сопровождающего навстречу свадебным традициям.
- Вы уж постарайтесь, - обратилась она больше к толпе франтов, которых следовало впечатлить, нежели к самому Гвиллиону, который уже, сдавалось ей, пообжился с первым впечатлением, - а то кузен слишком любит свои глаза, чтобы лишиться их на празднике. – Ей показалось, что Бретон цыкнул. – Впрочем, надеюсь, что всем здесь присутствующим дороги их части тела, а потому едва ли забуду такую отвагу, - еще раз коротко улыбнувшись сопровождающим герцога, Этни незаметно дернула жениха за край того, что у него звалось праздничным камзолом – удобная, может, чуть более искусно расшитая бордовая, как требовали того местные традиции, кожаная куртка с петлицей для небольшого соцветия; она в своем тяжелом платье даже немного завидовала. – Я под впечатлением от того, что вороны смогла за три дня, - призналась она шепотом, прищурив глаза с весенним озорством. – Рассчитываю только, что мне не доведется носить его слишком долго, - еще более тихо и озорно прошептала она.

***

Почему-то никого не убили, и через четверть часа Этни уже стояла напротив Гвиллиона под большим навесным шатром и в центре аккуратного круга из гостей, которые все равно вытягивали шеи, чтобы лучше видеть. В шатре из плотной ткани царил полумрак, разбавляемый свечами, и приятно пахло полевыми травами; недалеко от них шумели кронами дубы, а на горизонте собирались тучи – в воздухе чувствовалось брожение, как перед грозой, и томительная озоново-серая влага. Этни радовалась, что не нужно под сводами высокого гулкого собора вставать на колени – платье было жалко.
Священника не было, но какой-то старец в болотных одеждах аккуратно убрал ее длинные черные волосы за спину, связав их красной лентой, и приложил ладонь поочередно к ее лбу, затем ко лбу ее жениха; он встал сбоку от них, и в руках у него появилась бронзовая чаша, наполненная густым и вкуснопахнущим маслом. Этни протянула ладонь к чаше и быстрая рука старца метнулась к ее мизинцу с зажатой в ногтях иглой. Она была готова к чужим традициям, и все-таки эта церемония смутно, почти незаметно отличалась от официально принятой в Таминмире. Густое мало разбавили несколько капель крови, застывшие в нем, словно муха в янтаре. Кровь Гвиллиона, вопреки общественному мнению, не была черной и утонула в масле точно так же, как и ее собственная, и Этни, зачерпывая двумя пальцами получившуюся смесь, точно знала, что должна сделать; пока она рисовала на раскрытых ладонях герцога руны вечности и единства, сильнее всего по ушам била благоговейная тишина, нарушаемая только шелестом дубовых крон. Гости, казалось, разделили странный транс, который одолел и ее саму, наверняка, от запаха масел; вокруг новобрачных в накинутом на лицо капюшоне ходила низкорослая фигура с предметом, напоминающим кадило, что использовали священники Альмареа, только дым бы бордовым и обволакивал не хуже масла. Собственные раскрытые ладони она подставила жениху машинально, просто помня прочитанное, затем пришла очередь ее лба, с которого старец предусмотрительно откинул волосы, и того места, где, по старому верованию северян, жила душа – небольшого кусочка кожи аккурат между обеих ключиц и начала грудной клетки; пальцы герцога проскользили по ее коже невесомо, и на лбу у нее поблескивала руна мудрости, а над душой – верности. Растворенная в масле и полумраке, Этни вложила ладони в руки Энрига, и в этот момент, когда начертанные руны соприкоснулись, церемония была закончена – они сделались одним. Должны были. Альмарейцы для этого использовали поцелуй.
Он отделил красную ленту от ее волос, и стоявшие в круге гости низко поклонились новобрачным, признательные, что их пригласили разделить магический и церемониальный момент. Голова у Этни была тяжелой, она еле переставляла ноги, пока, наконец, ни оказалась за пределами шатра, где наэлектризованный приближающейся грозой воздух немного прояснил ее мысли. Гости вывалили из шатра вслед за ними, и по тому, как резко они повскакивали на лошадей и забрались в экипажи, Этни поняла, что еще далеко не конец; у таминмирцев не было никаких четких предписаний по празднику после самой церемонии, но окружающие, видимо, знали герцога куда лучше, а Этни мысленно приготовилась к любой заварушке.
- Почему у меня ощущение, что это только начало? – пытаясь сфокусировать взгляд на новоиспеченном супруге, спросила девушка, приподнимая тяжелую юбку платья над сыроватой травой, что задевала щиколотки. – В меня-то никто, надеюсь, дротик не кинет… Ну, разве что вот они, - за его спиной с немым недовольством, но без агрессивности на нее взирала небольшая, но все-таки заметная группа барышень на выданье, явно жалующая ее супруга и не особо – ее саму. Этни поймала себя на мысли, что в шатре их не было; и правда, она совсем забыла, что для таминмирцев обряд бракосочетания и правда таинство – незамужних дев и неженатых юнош не допускают смотреть на церемонию, чтобы сохранить священную атмосферу первого причастия. В последующем веселье, впрочем, они участвуют не менее резво, чем все остальные.

[avatar]http://s018.radikal.ru/i514/1512/c9/3b0bd89371fd.gif[/avatar]

Отредактировано Lavender Brown (28.09.2016 03:46:58)

+1

16

[avatar]http://renalium.rusff.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/avatar]Как бы ни был герцог Гвиллион со своими амбициями, хитроумными планами, лицедейством, скептицизмом и насмешливостью далёк от истовой веры, поддерживая язычество по большей части по привычке и в качестве дани традициям своего древнего рода, церемония бракосочетания не могла не произвести на него впечатления. Уж очень тяжеловесны были все эти цвета, звуки и запахи, чтоб не оставить оттиска на пергаменте его разума, не обременённого по большей части столь неосязаемыми материями как образы и смутные ассоциации. Бордовый дым в оцепенелом сознании вплетался в изгибы капель крови, упавших в масло, запахи заключали их с Этни в прозрачный, но непроницаемый кокон, куда голос старейшины долетал, точно проходя сквозь слой стоячей воды. Энриг с неподвижным, равнодушным удивлением отметил, как хорошо леди Уолден, которой оставалось быть Уолден буквально считанные мгновения, подкована в нюансах таминмирских обрядов, когда тонкие, необычно тёплые пальцы его скользили над его ладонями, чертя старинные символы. И когда руки их соединились, Энригу почудилось, будто вот всём этом действительно было нечто необъяснимое, нечто сверх движений и слов, потустороннее, будоражащее непривычные чувства, рождающее странный трепет где-то в самой глубине сердца.
Выйдя на свежий воздух, он тряхнул головой и глубоко вдохнул сырой запах примятой травы и надвигающегося дождя, чувствуя заметное облегчение.
Новоиспечённая его супруга, бредущая точно в полусне, тоже явно была рада вырваться из цепких когтей обрядового волшебства и ощутить себя собой. Конечно, Энригу пока что невдомёк было, что это "собой" означает для Этни, но насчёт себя самого он не сомневался. Гости разбежались по скакунам и каретам, Гвиллионов тоже ждал экипаж, украшенный цветами и лентами в непривычных для большинства таминмирцев тёмных тонах болот и лесных чащ.
- Почему у меня ощущение, что это только начало? - спросила Этни, трогательно щурясь в свинцовой яркости предгрозового неба.
Энриг расхохотался в ответ с таким искренним облегчением, что ему едва не пришлось бороться с головокружением от свежего воздуха, знатно прочистившего мозги к тому же.
- Даже не знаю, что ответить вам, герцогиня, - сказал он, подавая молодой супруге руку, чтоб помочь забраться в карету, - Это и началом нельзя назвать. Так, первый луч из-за восточного горизонта. Впереди вас ждёт масса открытий и, надеюсь, хотя бы некоторые из них будут приятны, - запрыгнув вслед за ней, он по привычке шарахнул кулаком в стенку за своей спиной, сообщая таким образом вознице, что тот может трогаться, и, помолчав, добавил, - Если же вы имели в виду наш праздник, то, конечно же, всё тоже впереди. Платье ваше... - взгляд Энрига скользнул по фигуре супруги со специфическим оценивающим выражением, не подразумевающим её качества или детали того, что платье скрывало, - Вероятно, придётся ближе к вечеру сменить, оно может оказаться излишне неудобным и тяжёлым для наших... танцев. Но это не станет проблемой: в Рейвен-холле для вас готов уже небольшой гардероб на первое время. Расширить его вы сможете сами по собственному вкусу. Только, - Энриг улыбнулся одной стороной рта, - не торопитесь с этим. Осмотритесь сначала, возможно, вам понадобится что-то, доселе непривычное, и наоборот, то, без чего в своей прежней жизни вы не могли обойтись, покажется ненужной бессмыслицей, - отведя взгляд к окну, барабаня пальцами по колену, он прислушался к её тихому дыханию и, выдержав совсем короткую пазу, в которую поместилось от силы три вздоха, добавил, - Я сейчас имею в виду не только одежду.
У ворот Рейвен-холла, густо заросших плющом, в который девушки сегодня тоже вплели цветы и ленты, их ожидал старик-кастелян с серебряным кубком, полным тёмного густого вина. Искусная чеканка на стенках и ножке кубка изображала воинственно топорщащих перья воронов с открытыми клювами, в которые лилась некая жидкость, навряд ли являющая собою воду, да и вино не сразу приходило в голову. Гости, успевшие приехать раньше новобрачных, обступали старика кругом. Дворяне помельче держали в руках свёртки, в которых угадывались круглые пироги, знать свои пироги поручила слугам.
- Дождёмся всех, или сделаем вид, что нам не терпится скорей промочить горло? - спросил Энриг у юной жены, хлопнув обеими ладонями по коленям.

Отредактировано Justice Fawley (27.04.2016 23:02:33)

+1

17

Гвиллион со своим флером языческой загадочности плохо поддается постижению, и Этни приходится делать выбор в пользу невозможного, ведь оба варианта его мотивации для нее совершенно немыслимы: либо он очень ее хотел и на удивление быстро добился всего того, чего, собственно, желал, либо он не хотел ее вовсе, а просто-напросто предпочел всеобщее изумление личному благополучию, что, впрочем, тоже достойно похвалы. Этни равняет всех по своему уму и знает точно, что в первом случае действовала бы более тонко, не оставив никому ни малейшего шанса заподозрить ее в земных желаниях, а во втором раздула бы еще большую шумиху чем герцог, у ворот замка которого собрались, кажется, все вассальные графства и парочка дружественных герцогств. А потому большую часть пути новоиспеченная герцогиня задумчиво обводит супруга взглядом, улыбаясь лишь раз в ответ на ремарку про ее платье – во что все-таки она ввязалась?
Дело не в том, что Гвиллион совсем не постижим, а в том, наверняка, что Этни совсем не уверена, будет ли она рада любой представившейся возможности разворошить истину, ведь та хранится уж точно не в шкатулке, скорее – в склепе. Едва ли леди будет хороша в разграблении гробниц. К тому же Этни про себя отмечает, что ей льстит его внимание, что, в общем-то, не удивительно – Этни тщеславная, но ни одна лесть не пробудит в ней интерес, если его нет; Гвиллино интересен ей лишь в последнем случае потому, что льстит ее тщеславию – это лишь приятное дополнение.
- Чем раньше начнем, тем быстрее я это сниму, - хохочет Этни без прежнего озорства, вполне серьезно и не то чтобы незначительно. Она и сама плохо понимает, шутит она, дразнится или безумствует, когда стоит быть осторожной. Но деваться некуда и, возможно, к концу вечера даже безупречной Этни придется блефовать. Не рассказывать же Гвиллиону всю правду, а если и рассказываться, то не начинать с опасений – кто он ей? Всего лишь муж.
У ворот разномастное, пестрое собрание: низкородные крестьяне (кажется, таминмирские обычаи в этом случае требуют лояльности) с принаряженными по случаю в новехонькие рубашки чадами, добрые друзья-дворяне с точно такими же улыбками на лицах, что и у старых врагов, высокие чины, подобно всем другим ожидающие новобрачных у ворот, и, конечно, важная, пытающаяся стоять спокойно ребятня, мешающаяся меж собой и похожая друг на друга, несмотря на все чины и титулы. Всю эту пеструю компанию можно отличить друг от друга только по высоте пирогов: крестьянские – небольшие и аккуратные, смуглые по бокам от тесной и добротной печи, сдобренные маслом, кажется, еще горячие; подношение высокородных соответствует статусу: сложные узоры, тесто из чужеземных культур, яркие сиропы, причудливые украшения тонкой работы кондитеров и булочников, диковинные фрукты в начинке. Этни, потратившая немало усилий, чтобы ходить в тяжелом платье, чувствует, как реагирует желудок, и эта традиция кажется ей самым большим испытанием. Попробовать пирог – это выбрать пирог. Она должна выбрать лучший пирог, который на весь праздник станет украшением герцогского стола, хотя ей хочется съесть сразу все, что предложили. Но как тут проигнорировать политический момент? Выбрать пирог высокорожденного друга – пойти по легкому пути; выбрать пирог неприятеля – обозначить новые связи; о том, чтобы забрать крестьянский и думать не стоит – никто этого не делает по понятным причинам. Впрочем, именно из-за остроты момента обыкновенно выбор делают невесты: во-первых, с женщины ничего особо не потребуешь, во-вторых, это способ для молодо жены продемонстрировать, как хорошо она изучила семейные традиции и связи супруга, этакое вхождение в дом.
Для Этни же это не только шанс наконец-то что-то съесть, но и самой проверить герцога, его реакцию на ее самостоятельные решения, его поведение в случае ее провала, его моральные ориентиры – в конце концов, кроме цифр она практически ничего не знает о человеке, за которого вышла. Ну право слово, не запрет же он ее в башне, случись ей неправильно выбрать. Сама она думает, что с удовольствием  наслаждалась бы полнейшим фиаско, хотя скандал не меньше мил ее сердцу.
Пироги важных чинов слуги держат на серебряных подносах, и Этни, походя, совершенно по-варварски обмакивает палец в повидло травянисто зеленого оттенка и слизывает гущу с пальца, не торопясь комментировать. Затем, продолжая движение, отламывает кусок от пирога, что осторожно держит один из тех мужчин, которых Гвиллион привез на церемонию закидывания родственников невесты дротиками, доброжелательно кивает головой, не выказывая, впрочем, никакой реакции на проглоченное угощение. За ними следуют еще несколько самых разных пирогов, один из них с чем-то острым, второй с глазурью и тает на языке, третий воздушный, что будто лопается, четвертый состоит из нескольких слоев самых разных вкусов. Прерывая пирожную вакханалию, у ее ног хорохорится мальчишка в свежей рубашке с вышивкой по краям, ему лет пять, и взгляд у него не уступает по важности отцовскому, пока родители его терпеливо стоят за спиной.
- Что это у вас, молодой человек? – насмешливо, но доброжелательно спрашивает Этни, чуть наклоняясь.
- Пшеничный пирог с финиками, вишней и медом, - важно и солидно, со знанием дела отвечает ей мальчик. Этни, признаться, ужасно любит финики, но на континенте их нет, и даже на королевском столе в Альмареа они считаются редким угощением. Она бросает мимолетный взгляд на родителей мальчика: одежда у всех новая, изящная, но без излишеств, из обыкновенного хлопка, без драгоценных украшений, у матери, миловидной круглолицей молодой женщины, прическа по старой моде, у отца камзол с редкими кожаными вставками – словом, они не выглядят как люди, способные часто позволить себе заморское лакомство.
- Я просто обязана его попробовать, можно? – улыбается герцогиня, и мальчишка протягивает ей упругий, румяный бок пирога. Она жует молча и чувствует на себе выжидательные взгляды, но даже тот, что холодит ей спину и, она знает, внимательно наблюдает, не заставит ее сделать не так, как ей хочется. Она незнакома с этим семейством и тщетно пытается отыскать хоть на ком-то из них герб или эмблему; больше всего они похожи на мелких дворян, каких-нибудь небогатых помещиков, от того щедрая порция фиников в пироге удивляет ее еще больше. Этни отламывает еще один кусок на радость мальчишке и разворачивается к Гвиллиону – теперь она должна предложить ему попробовать, чтобы он подтвердил ее выбор. Интересно, были ли случаи, когда супруг заставлял молодую жену выбирать по-новому? На ее взгляд, дико уже то, что ему нужно съесть пирог из ее рук при таком количестве любопытных глаз – уж лучше дикая альмарейская традиция первого соития при свидетелях, которой так часто подвергаются молодожены из знатных родов. Но здесь не она устанавливает правила. Зато она может отплатить щедростью за щедрость – обязательно пошлет семейству после церемонии какой-нибудь подарок.
Ну наклонись же ты, двухметровый, - с легким негодованием думает Этни, пытаясь донести пирог до рта супруга в целости, пока каждый считает своим долгом вытянуть шею, чтобы разглядеть по-лучше. – Все пальцы в меду, еще и финики эти липкие. Только попробуй сказать, что тебе не нравится, зажарю твоих ворон на вертеле.

[avatar]http://s018.radikal.ru/i514/1512/c9/3b0bd89371fd.gif[/avatar]

Отредактировано Lavender Brown (28.11.2016 21:02:22)

+1

18

[avatar]http://renalium.rusff.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/avatar]Сынишка Блумфилдов вырастает у ног Этни подобно предприимчивому грибу и как будто заранее знает, что сегодня удача в лице новоиспечённой герцогини улыбнётся именно не менее новоиспечённому пирогу, что он торжественно держит в руках на скромном подносе. Энриг наблюдает за молодой супругой и её юным собеседником с улыбкой, но взгляд его ловит и лицо отца немногочисленного семейства, который тоже будто бы ожидает победы, вместе с тем совершенно к ней не подготовленный со всей очевидностью неожиданности. Мастер Блумфилд видит бывшую графиню Уолден впервые, иначе мог бы рассчитывать на победу, вероятно: мастер Блумфилд весьма проницателен, впрочем это, всё-таки, не его конёк.
Мастер Блумфилд не то чтобы очень родовит, хоть он и дворянин, и он не так чтоб богат, но у него есть некоторые другие преимущества, выгодно выделившие его фигуру в рядах вассалов Гвиллионов в глазах Энрига ещё в те времена, когда герцогом он не был, а был отчаянным герцогским сынком, любителем поспорить, подраться и помечтать о загадочных землях покинутого Илинсара. Руфус Блумфилд тоже был мечтатель, правда, влекли его по большей части земли заморские, и мечтательность эта послужила топливом для многих невсамделишных приключений, избравших местом, где можно было развернуться от души, огромный таинственный сад под крышей, который взрастил и взлелеял отец Руфуса - этого старика можно было без обиняков назвать помешанным садовником, и он бы даже не обиделся. Сад прятался в глубине другого - привычного, подлунно-подсолнечного и был отчего-то фамильной блумфилдовской тайной, - Энриг не удосужился поинтересоваться, почему: ему загадочность только нравилась. Сад был тропическим лесом, затерянным миром, подводным царством - и конечно же, он не раз бывал Илинсаром. В путешествиях к ним присоединялась порой Фиона, и Руфус был в неё отчаянно влюблён, в чём Энриг позволил ему не признаться: жениться на дочери герцога Блумфилду в этой жизни не светило, несмотря на все его многочисленные достоинства.
Сейчас, наблюдая за тем, как Этни, заинтригованная необычным пирогом, балансирует на грани, отделяющей её от решения украсить блумфилдовским пирогом пиршественный стол, Энриг раздумывал над тем, принимать ли её выбор фаталистически как знак верного пути: ведь если кому из вассалов Гвиллион и мог доверить дерзновенные свои прожекты, то это был, вне всяких сомнений, именно Руфус, обладающий нужным сочетанием острого ума и склонности к авантюризму и торговым судном, регулярно ходящим к островам. А ещё - над тем, где выросли финики: на ум приходил всё тот же тайный сад.
Сладость фиников, мёда, запёкшейся вишни остро контрастирует с предгрозовой свежестью наэлектризованного воздуха. Энриг обхватывает пальцами запястье молодой супруги, точно помогает удержать разваливающийся пирог, а затем, уже откусив, задерживает прикосновение, оставляя руку её у самых губ, точно намереваясь облизнуть её пальцы, как когда-то в детстве облизывал собственные, свистнув на кухне пирожок с ревенём, из которого сладкий сироп буквально брызгал на рубашку и штаны, добавляя радости замковым прачкам.
Пироги, не удостоившиеся чести украсить стол новоявленных супругов, уже складываются у парадного входа на лужайке, где обыкновенно высажены тёмно-красные цветы, в пирамиду, на вершине которой чете Гвиллионов предстоит целоваться. Стоя у подножия шаткого сооружения, герцог искоса поглядывает на Этни и замечает, отведя взгляд в очередной раз:
- Мы тоже будто поднимаемся по лестнице с вами, верно? Или скорее спускаемся. Всё глубже и глубже в мир диких варварских традиций. Вам только что пришлось кормить меня с рук, теперь ступенями восхождения для вас сделаются шедевры пекарского искусства, оказавшиеся здесь по вашему же повелению, пусть и косвенно...
Соорудив пирамиду - как будто нарочно узкую, но высокую, в противу устоявшемуся за последнее столетие послаблению в традиции, - слуги отступили в стороны, и Гвиллион, приглашающе взмахнув рукой, обошёл её, чтобы начать своё восхождение с противоположной стороны. Безжалостно сминая каблуками румяные пирожные бока, он ловко взобрался почти на самый верх и, перегнувшись на сторону, протянул руку Этни.
- Давайте-ка я вас подстрахую, голубушка, - ухмыльнулся он, - Здесь вы можете рассчитывать на мою помощь, но не там, где открываются врата в женскую вотчину, - и, притянув её к себе, пояснил, понизив голос, - Через костёр прыгать с вами не буду. Не принято. Да и опасно, говорят, - здесь он практически перешёл на шёпот, оказавшись так близко, что финиково-медовый аромат дыхания Этни чудился ему шёлковым прикосновением к лицу, - Духи могут разгневаться

Отредактировано Justice Fawley (12.07.2016 14:14:03)

+2

19

Всякий раз он смотрит на нее косо, словно надеясь невзначай застать за каким-нибудь грехопадением. Этни замечает этот взгляд, и ее проницательному уму не решить загадку, почему предприимчивый и, она уже успела убедиться, почти бесстыдный герцог отводит от нее взгляд, стоит ей повернуть голову в его сторону. Смущение, стыд, страх – хорошо знакомые альмарейские эмоции не имеют нам ним, кажется, никакой власти (в этом краю ни от чего альмарейского не приходится ожидать помощи), но что имеет, она никак разобраться не может. Сомневается только, что это какие-то глупости; сдается ей, не стал бы герцог обижаться на то, что супруга несколько дней назад переиначила его имя на заморский манер – в самом деле, какое ребячество. Но даже теперь, когда она уже поняла, что больше никогда так его не назовет, когда они сидят рука об руку во главе тяжелого, еще пахнущего древесной смолой стола с массивными ножками и вокруг такой гам из голосов, что сложно различить, когда к ним обращаются напрямую, едва ли хоть половину своих беззастенчиво-прямых взглядов Гвиллион адресует ей. Как уже однажды пришлось узнать одному таминмирскому вельможе за другим праздничным столом, Этни не любит, если ее обделяют заслуженным вниманием.

***

Когда на вершине пирогового холма Гвиллион подал ей руку, Этни не успела сказать, что ничего не знает о традиции прыгать через костер. Ей приходилось слышать, что когда-то давно дикие и языческие племена северного Таминмира практиковали подобные обряды, договариваясь с богами, но вот уже не первый год местная знать пыталась убедить своего королевство-соседа, что варварские традиции практически изжили себя, как и договоры на крови, свистопляски в первую ночь осени и привычки заподозренных в адюльтере жен проверять холодом, заставляя провести ночь на снегу в одной лишь сорочке. Подготовленная ко всему, Этни тем не менее пару дней назад еще никак не ожидала, что в супруги ей достанется человек с репутацией имени Гвиллионов. То, что его воронье еще не слетелось полакомиться ее плотью, должно быть, служило лишь незначительной отсрочкой. Будь она проклята, впрочем, всеми варварскими богами сразу, если плоть ее окажется сладкой, а не пропитанной за прошедшие года скверной и ядом монаршего двора. О своей королеве не думать не получалось.
- Духи могут разгневаться, - настоял герцог, явно от души издеваясь. Она хотела было возмутиться и хохотнуть, но любая ее ответная реакция была задушена последовавшим поцелуем. Ничего более абсурдного даже в присутствии королевских фрейлин с ней не случалось (а уж воспитанницы королевы Альмареа были кудесницами абсурда), и уж точно ей не доводилось знавать подобный бесстыдный и развязный поцелуй под раззадоренное и странно одобрительное улюлюканье гостей, пока ноги ее неумолимо засасывало в трясину из разнообразных начинок – Этни казалось, что она вот-вот провалится в пироговый ад прям вместе с Гвиллионом и этой его беззастенчивостью. Да дьявол бы их побрал, этих духов, гостей и ее новоиспеченного супруга вместе с такими же новоиспеченными пирогами заодно!
Пока свежеизбранная герцогиня думала, как будет выбираться из этой сладковатой мучной трясины, ее охватило знакомое волнительное предчувствие – ее проделки всегда вызывали бурную реакцию при альмарейском дворе, заставляя саму Этни трепетать в предвкушении, балансировать на грани дозволенного и тотального уничтожения репутации и доброго имени. Если бы ей пришло в голову считать секунды, она бы сделала вывод, что и ее томительное предвкушение, и не менее интригующий поцелуй длились скандально долго.

***

Стул с высокой крепкой спинкой, отъезжая, издает такой зверский грохот, что его легко расслышать даже через какофонию разговоров, музыки, смеха и всхлипов. Все взгляды (даже пьяные, даже косые Гвиллиона) тут же обращаются к поднявшейся из-за стола герцогине – не из вежливости, а от удивления. Не потому вовсе, что она прерывает веселье, а потому, что теперь они все, эти подчиненные Его светлости, обязаны слушать, если говорит она, чужестранка с пронзительными глазами.
Она была бы рада, если бы у Гвиллиона от неожиданности дернулся, скажем, глаз, но едва ли ее ждет подобная потеха. Зато она все еще может добиться реакции от прочих. Наверное, больше необходимости быть почтительными к чужестранке их коробит лишь от того, что она так коверкает их привычный уклад – впрочем, нигде не упомянуто о запрете молодой жене брать слово на свадебном перу; так просто никогда здесь не делают. Но и вороны однажды в первый раз летают.
- Мы благодарны всем за труды и угощения, - она говорит «мы» с таким видом, словно изъяла у герцога письменное разрешение на высказывание вслух его самых сокровенных мыслей, – хотя многие из угощений пришлось растоптать, так и не попробовав, но разве не в этом прелесть случая? - справа раздается доброжелательный смешок одного из пухлощеких пожилых лордов. – Но более всего я благодарна за то тепло и радушие, что оказал мне этот край и этот замок, - Этни воркует сладко, как невинная голубка среди воронья, и почему-то темная репутация западного герцогства вот-вот полетит в тар-тарары, а вовсе не ее голова. Один из взглядов она бросает на юных леди, принявших оборонительную позицию за спинами маменек – еще пару часов назад красавицы эти клеймили ее на чем свет стоит. Все остальные же находят адресатов в лице барышень, с энтузиазмом являвшихся к ней на чай, пожилых джентльменов, находивших ее истории забавными, а остроумие покоряющим, и молодых людей, бесконечно желающих видеть ее в центре бального зала. – Разве можно мечтать о подобном, оказываясь в далекой и чужой стране? Я боялась, что найду здесь лишь тоску по дому и страх одиночества, но вместо этого мне подарили нечто бесценное, – искренность, на которую Этни почти не способна без расчетливого интереса, вот-вот зашкалит, и взгляды из почтительно-внимательных превратятся в растроганные и умиленные. Вместе с этим, кажется, зародившуюся несколько дней назад историю о романтической любви загадочного герцога к графине из заморского королевства раздуют до невозможности. Она почти физически чувствует цокот, которым привыкший к ее неожиданным, выбешивающим непредсказуемостью многоходовкам кузен Бретон сопровождает ироничное покачивание головой, теряющееся среди множества вмиг просветлевших лиц – суровые таминмирцы гордятся своим гостеприимством. Этни кузена полностью игнорирует и порывисто поворачивается к Гвиллиону, на секунду замирая и задерживая на нем странный взгляд, без сомнения, не укрывшийся от гостей, а затем поднимает свою чашу и обращается непосредственно к супругу. – Я хочу выпить за наших гостей и добрых друзей, которые не сочли эту свадьбу смехотворной и противоестественной. Я всегда буду рада вам в этом доме, - Этни прячет мутную и медово-пряную улыбку в бокале, и для полного триумфа одобрительных возгласов не хватает только оглушительного карканья.
- Что еще нужно сделать девушке, чтобы заслужить тут хоть капельку внимания? – глубоким шепотом осведомляется она у супруга, опускаясь обратно на стул. Если ему нравится на нее не смотреть, то пусть подумает еще раз: до конца ночи далеко, а у нее множество тузов в рукаве, бесконечно злая фантазия и неостывший, отдающий финиками отпечаток страсти на губах.

[avatar]http://s018.radikal.ru/i514/1512/c9/3b0bd89371fd.gif[/avatar]

Отредактировано Lavender Brown (28.11.2016 20:43:21)

+2

20

[avatar]http://renalium.rusff.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/avatar]Несмотря на тот немалый вес, что имели суеверия во всех обастях общества, взрастившего Энрига Гвиллиона, сам он был им подвержен очень мало, если не сказать, что свободен полностью. Для своего времени и для государства, подданным которого оказался по рождению, и особенно - для собственных вассалов, - герцог Гвиллион был необычайно современен, причём, как в положительном, так и в отрицательном смысле этого слова. Родись Энриг в иное время в ином месте, он мог бы сделаться атеистом, но родился он там, где подобное было немыслимо, а потому просто напросто предпочитал полагать, что силы небесные трудятся где-то очень далеко, и на раба своего Энрига Гвиллиона давным давно наплевали с своей недостижимой колокольни.
Итак, герцог Западных земель не был суеверен, но и его пробрало необъяснимое ощущение дежавю, когда Этни поднялась со своего стула - как уже поднялась однажды, будто бы вознамерившись покинуть несносного вельможу, совсем недавно, на том самом скучнейшем балу, который они оба друг для друга сделали вовсе не скучным. Как и тогда, поднялась она вдруг и именно в тот момент, когда он полагал себя победителем. Как и тогда, неожиданным этим поступком она заставила его пуститься в бесплодные размышления о его истинных целях и напомнила о том, чем отличается от таминмирских невест. Как будто мало было того, что Энриг знал: она отличается, - он должен был узнать, чем. Разумеется, должен был, ведь он всё-таки женился на ней. Думать, будто на это узнавание у него теперь есть впереди вся жизнь, было бы с его стороны безнадёжной наивностью, - такие иллюзии очень опасны, ни в коем случае не следует недооценивать женщину. Любую женщину - и в первую очередь ту, которую ты впустил в собственную постель, тем более, на законных правах.
Энриг не любил игр, в этом походя на большинство таминмирских вельмож, и, беря в жёны приближённую королевы Альмареа, не мог не отдавать себе отчёта в том, что она-то как раз не просто любит игры, но и за недолгие годы своей жизни при альмарейском дворе успела приобрести в них такой опыт, что ему со всей его загадочностью и не снился.
Возможно, он не просто осознавал сей факт, но и ощущал его на интуитивном уровне, потому что именно на игре строилась вся его стратегия по завоеванию крепости Уолден. Воображая, будто остаётся привычно прямолинейным, он оказался вовлечён в эту забаву - жутковатую не в меньшей мере, нежели забавную, - и вновь чувствовал себя актёром пьесы, которую поставила Этни Уолден.
Позвольте, Этни Гвиллион. Гвиллион, да, но победа ли его в этом факте? Или отзвук грядущего поражения?
Негоже, вступая в брак, расценивать супругу как противника на бранном поле, и он не дошёл ещё до этой точки, но имел её в виду. Не мог не иметь: она была чересчур осязаема.
И вот Этни поднимается, Этни говорит, все слушают, и большинство даже верит, а Гвиллион вдруг ощущает себя пастухом, который впервые пришёл на пастбище с овчаркой и теперь может немного расслабиться, упуская овец из виду и не переживая за их настроение разбрестись кто куда. Но вместо того, чтобы воспользоваться возможностью, он смотрит с недоверчивой усмешкой прямо перед собой и снова думает о том, что притаилось между строк её бесхитростного спича, покуда она сама не озвучивает запечатанное между строк, шёпотом, опускаясь обратно на стул - о нет, на сей раз она по крайней мере не собиралась никуда уходить.
- Что еще нужно сделать девушке, чтобы заслужить тут хоть капельку внимания? - это, конечно, не всё золото со дна болота, поглотившего старый королевский замок, но хотя бы блестит взаправду.
- Помилуйте, душа моя, - ухмыляется Гвиллион всё так же недоверчиво, придвигаясь к ней вместо того, чтобы обернуться, - Всё внимание здесь принадлежит вам, а то, что не принадлежит - смещено в сторону намеренно и акцентированно, - придвинувшись он склоняется зеркальным подобием её движения и снова чует аромат её дыхания, но теперь в нём совсем нет мёда и фиников, но зато появилась древесная свежесь углей, на которых запекали гуся, - Поверьте, по мере того как солнце близится к горизонту, мы с вами приближаемся к воротам в истинный мир Западного Герцогства, которое местные жители горделиво именуют негласным сердцем Таминмира. Знаете же, принято полагать, будто в голове сосредоточен разум, а в сердце - чувства и подлинная суть. Во дворе складывают костры, а для вас приготовлено лёгкое платье, не стесняющее движений, не пугайтесь только его цвету - оно традиционно чёрное, чтобы вороны за свою приняли.
И лишь здесь пальцы его находят её узкую ладонь и сжимают с такой силой, что затейливая металлическая вязь, обрамляющая крупный камень, врезается в его кожу с угрозой оставить отметину.
- Но сначала мы попрощаемся с гостями из соседних герцогств. Уверен, они и сами не хотели бы оставаться на ночь.

Отредактировано Justice Fawley (30.10.2016 21:37:05)

+1

21

У Этни Уолден нет времени на все эти глупости, и эту простую истину можно понять уже лишь по тому, как активно ее девичья озерная фамилия сменяется мрачной и северной фамилией супруга. У нее нет времени на все эти начальные любезности, на неизбежные притирания, ей некогда становиться ему другом и советником, некогда втираться в доверие, и, соответственно, ничего этого между ней и Энригом не существует и в помине; они начинаются провокацией, смехотворным пари, неизвестной, но, к удивлению обоих, взаимной выгодой, напряженным притяжением с того самого момента, как ловкие руки Этни не особо стараются свести винные пятна с парадных штанов герцога, но и дураку понятно, что не бывать между ними тому, что считается хорошим тоном и основанием для брака. Впрочем, если бы Этни хоть раз слышала о браке, основанном не только на договоре и выгоде, может быть, она бы решила по-другому.
Но она не слышала, и ей приходится действовать нарочито от противного, ведь она всегда умеет определить, когда согласие невозможно. Они с герцогом отъявленно дисгармоничны, к гадалке не ходи. И создать эту гармонию на пустом месте за отведенные ей несколько часов брака даже поднаторевшая в манипуляциях альмарейка не способна. Начинать такую долгосрочную аферу как брак с чистой воды лжи тоже не очень хочется; она может с честными глазами, наклонившись, приблизившись, взять его за руку и пообещать, что будет самым верным ему союзником, вверить ему свою преданность и свободу, но обречет себя только на постоянный обман. К тому же, сдается ей, она несколько опоздала с этим: звук щелкнувшего веера, сбежавший с бала граф, нежелание герцога танцевать с ней, - нужно было успеть до всего этого.
У Этни совершенно нет времени на хороший тон, да и желания нет: из них будут очень неправильные друзья, даже видимость не получится. И ей очень на руку, что герцог тоже предпочитает действовать быстро, решительно, уместив их знакомство в три дня, а свадьбу – в четвертый. Приходится ли ему задумываться над тем, что доверие между ними невозможно, что он заведомо обрекает их на провал, оставляя лишь маленький шанс на взаимный интерес – Этни плохо верит в такие эфемерные вещи. Она догадывается, что Гвиллион преследует некую призрачную выгоду, которой делиться с ней не собирается – с чего бы, они ведь далеки от хорошего тона. Она, впрочем, еще хуже: не дает им ни единой возможности, с утра отсылая письмо своей королеве с последними новостями. «Мне теперь слишком удобно исполнять вашу волю, тетушка. Мой супруг – один из четырех герцогов Малого Совета, знаете ли. Не удивляйтесь, если вскоре у вас на столе появятся точные выкройки последней модели наряда королевы-регента Таминмира», - Этни хочется написать что-нибудь дерзкое, но вместо этого она обходится почти восторженным сообщением о собственной свадьбе, выражением любви к родственникам и просьбой благословения – Этни прекрасно знает тенденцию корреспонденции попадать не в те руки.
- Я прыгну через костер, переберусь через пропасть, оберну реки вспять, подружусь с вашим вороньем, герцог, но только ради всего святого, не просите меня сойти за свою, - впервые за все их недолгое знакомство Этни, так хорошо умеющая воспринимать и отражать собеседника, на несколько секунд становится почти что им: холодный не без смешинки тон, железобетонная уверенность, мистическая вседозволенность. Ей даже кажется, что она его раскусила, расколола пополам, как твердую ореховую скорлупу. Но она отнимает руку, выпутываясь из цепких и длинных пальцев Гвиллиона, берется за ножку кубка и видит в отполированной поверхности свое отражение – она видит вовсе не копию своего супруга, а одиннадцатилетнюю девочку из озерного края с глазами-омутами из зеркальной воды.

***

- Если вовремя подобрать полы платья, то даже горячо не будет, - обещает Фиона, разглаживая черную ткань на плечах Этни. Все те несколько минут, что сестра Энрига при помощи слуг облачает ее в ритуальный наряд, они не разговаривают. Альмарейка думает о том, что ни в одной книге современного Таминмира нет упоминания об этой традиции, что Гвиллионы сделают из нее идолопоклонницу и дикарку, если не сожгут к чертям. Фиона же терпеливо возится с подолом и изредка поднимает взгляд на новоприобретенную невестку. Этни настолько отвлечена и невнимательна, что даже не может толком описать сестру Энрига, вопреки обычному своему поведению не пытается завязать разговор, понять девушку и расположить ее к себе – на уме у нее совсем другое.
- Я не слишком хороша в прыжках в высоту, - со вздохом обреченности делится Этни. Стоило, наверное, отказаться – слишком много традиций для одного дня. Она бы могла, стоило лишь чуть-чуть попытаться, заставить супруга отвлечься от выполнения обязательных ритуалов: в Альмареа, например, только один ритуал считается обязательным, и как раз он имеет все шансы помочь даже таминмирским мужчинам забыть обо всех их бесконечных традициях. Чего ей стоило, в самом деле? Вместе с тем Этни отдает себе отчет, почему не стала яростно отбиваться от полуночных забав с огнем: возможность оказаться один на один с супругом в его покоях заботит ее чуть больше. Все это неизбежно сулит ей проблемы, сформулировать которые она не в состоянии, лишь интуитивно ощущает последствия.
- Зато вы очень красивая, м’леди, - невпопад вставляет одна из служанок в затянувшуюся паузу – Фиона отвечать явно не собирается. Этни мельком смотрит в зеркало – ей не приходилось носить черное раньше, лишь несколько дней в знак траура по отцу – и мысленно кивает на это утверждение. В отражении в зеркале есть что-то зловещее – облаченная в черное, Этни похожа на жителей западного Таминмира.

Таминмирцы были явно куда выносливее своих южных соседей. Этни могла танцевать несколько часов к ряду, но после свадебной церемонии, пиршества, праздника и общения с гостями валилась с ног – неудивительно, что ее пугал костер. Впрочем, отсутствие знакомых лиц тоже не придавало уверенности: обряд был таким старым и инфернальным, что считался непозволительно языческим даже среди простых жителей южных и восточных земель, что уж говорить о дворянах и королевской семье? Однако западного герцога из вороньей башни это ничуть не смущало – ходили слухи, что в семействе Гвиллионов и другие запрещенные обряды до сих пор практикуют. Этни, будучи альмарейкой, не имела и шанса увильнуть от очищения. И, само собой, до таинства допускались лишь доверенные люди; из мужчин здесь позволено было находиться лишь жрецу, чье лицо невозможно было узнать под маской и капюшоном, а женщины, преимущественно пожилые, ведь те, кто еще был способен зачать, к священному пламени не допускались, не уделяли Этни никакого внимания и поддержки. Четыре из них держали факелы – как будто высокий костер был недостаточно огненным, остальные сформировали небольшой хоровод.
На них были серые мешковатые одежды с воздушными рукавами, и лишь Этни и жрец в темной накидке не выделялись в полночной мгле. Он обошел недавнюю невесту по кругу, что-то бормоча себе под нос и в каждом кругу швыряя щепотку какого-то зелья в костер, от чего тот трещал и шипел однозначно угрожающе, а затем жрец остановился, глянул ей в лицо, снял подаренный Энригом венок с головы и немилосердно накормил им пламя – по поляне тут же разнесся таинственный и горький запах.
- Зачем это? – удивленно уточнила герцогиня. Сжигать дары супруга казалось ей нерациональным. Она, впрочем, не очень надеялась на ответ.
- Чтобы ничего сегодня от тебя не осталось. Если отдать пламени душу, ему не будет интереса до тела. Это не ритуал очищения, дитя мое, это обновление. Негоже вступать в новую жизнь старой душой. – Этни, пораженная таким развернутым пояснением и крахом собственных ожиданий от ритуала, мотнула головой и даже почти не оскорбилась при мысли, что обновить нужно лишь ее.
- А если души огню будет мало? – она совершенно точно знала о размерах собственной – разве могло этого быть достаточно?
- Тогда ты сгоришь, - уверенно пообещал жрец и в следующую секунду предложил ей поднять юбку повыше и хорошенько разбежаться.
- Поверить не могу, что я должна так стараться, чтобы добраться до чьей-то постели, - возмутилась девушка, снимая башмаки – прыгать следовало босиком. Каких-то тридцать лет назад – еще и обнаженной, но, видимо, пусть и медленно, традиции все же менялись.

[avatar]http://s018.radikal.ru/i514/1512/c9/3b0bd89371fd.gif[/avatar]

Отредактировано Lavender Brown (28.11.2016 20:43:35)

+3

22

То, что женщина говорит одно, а думает при этом нечто совершенно другое, не было для Энрига новостью: этой забаве нет-нет, да предавались даже девицы-горничные Рейвен-холла, что уж говорить о фрейлине альмарейской королевы. Бывшей фрейлине. Бывшей ведь?
Однако, прямо сейчас, уверяя его, будто способна на что угодно, но только не на то чтоб сойти за свою в этом варварском мире с его дикими до жути обычаями, Этни говорит одно и думает другое совсем иначе, совсем по-новому. Как будто сама она не отдаёт себе отчёта в том, что именно думает, будто в ней, ещё где-то совсем глубоко, но уже неотвратимо, пробуждается кто-то другой. Пробуждается та, кому не придётся притворяться "своей", потому что она уже своя, она - плоть от плоти сырой земли и пряного мха, кровь от крови лесных ручьёв, разбухающих по весне от талой воды, льдистых, до дна прозрачных. Герцогиня отнимает руку - без грубой резкости, так же плавно, изящно, как всё, что делала она до сих пор, - а герцог, наконец обратив к ней взгляд, не может удержать его дольше полуминуты, и полминуты кажутся ему вечностью.
Он излишне приземлён для того, чтобы различить материи столь тонкие, но различает их, и это почти пугающе. И это опасно - и то, что он вдруг учуял, и то, что он оказался способен учуять нечто подобное. Энриг не робкого десятка, он и медведя не убоится, а уж духи да призраки, которыми по всеобщему убеждению Рейвен-холл полон, даже в детстве не были ему пугалами - скорее уж воображаемыми друзьями могли бы стать, если бы он не был столь чужд всему воображаемому. Но разумная осторожность в известной степени распространяется даже в области метафизические. И там ведь такой тёмный лес, что, едва сделав первый шаг под сень его, замираешь пугливым кроликом и стоишь, боясь потревожить зловещую тишь хрустом случайного прутика под ногой.
Ещё сильней это чувство - чувство узнавания кого-то необычайно близкого в практически чужой, в общем-то, женщине, - сделалось, когда Этни появилась в арке, сплетённой древней лозой, густой и хранящей в своей тени осеннюю прохладу даже в жаркие дни, которые случались летней порой. Она вернулась оттуда, куда герцогу путь был сегодня заказан. И пусть, намеками говоря с ней о древнем ритуале, всё ещё жившем под сводами Рейвен-холла и его фамильного капища, он позвлял себе быть привычно насмешливым, прятать иронию в уголках глаз, что-то таилось в нём настоящее, что-то, недопускающее недоверия, что-то сродни легендам и грёзам об Илинсаре, однажды пустившим крепкие корни в гвиллионском сердце и не сбиравшимся его освободить.
- А не было ли по случаю среди ваших предков, миледи, выходцев из Илинсара? - этот вопрос ему мучительно хотелось задать, но даже для Энрига Гвиллиона существовали грани допустимой уместности, и вопрос сей выходил за их пределы.
Однако он жёг язык и вместе с ним разум, и кроме него Энриг решительно ничего не мог сказать - он в общем-то и забыл на какое-то время о том, что кто-то, вероятно, ждёт от него слов. Не обязательно даже уместных.
- Я знаю, о чём ты думаешь, - Фиона умела лавировать между рифов уместности и допустимости не хуже лёгких альмарейских лодок и, как полагается потомку Гвиллионов, была загадочна почти без меры, к тому же, была она женщиной, а значит, многие рамки, сковывающие её брата, её не затрагивали.
Мужчины лишь на первый взгляд народ привилегированный, на деле же преимуществ у слабого пола не меньше, если не больше.
- Зато я давно уже потерял способность прозревать твои мысли, - усмехнулся Энриг, оборачиваясь, - Возможно, теперь ты будешь чаще гостить в Рейвен-холле.
- Теперь у меня есть больше поводов. Возможно, вскре их станет ещё больше, - сестра присела в чуть более глубоком книксене, чем диктовал этикет, прежде чем отойти.
Всё испортила последней репликой, и Энриг не сумел сдержать гримасы разочарования, проскользнувшей по лицу вороньей тенью. Впрочем, может быть, то была вправду воронья тень.
В волосах Этни и в складкх её платья прятался серебристыми искрами терпкий запах дыма, в глазах золотилось отражение пламени, оставшегося в капище.
- Ничего не рассказывайте о том, что вам довелось увидеть или узнать, - шепнул Энриг, наклоняясь к супруге, и вновь обхватил пальцами её ладонь - без прежней резкой напористой силы, - Это будет мой подарок - таминмирская тайна, принадлежащая вам и недоступная мне.
Взмахом руки он отослал слуг с факелами, которые намеревались сопроводить чету Гвиллионов к супружеской спальне. Рейвен-холл освещался скудно - больше по традиции нежели из соображений экономии, - по ночам в коридорах блуждали отблески и тени, готовые поддержать любые видения, созданные богатым воображением гостей или обитателей замка. В таком разукрашенном тёмным золотом мраке и тихий голос звучит подобно шёпоту визитера из потустороннего мира.

Фиона

http://picswall.net/wp-content/uploads/2016/09/Emily-Berrington-wallpaper-2.jpg

[AVA]http://co.forum4.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/AVA]
[STA]mundus vult decipi, ergo decipiatur[/STA]
[NIC]eanraig gwyllion[/NIC]
[SGN]http://s1.uploads.ru/mnu2Q.gif[/SGN]

+2

23

Выгонять гостей со свадьбы, как и любого пьющего и вкушающего пищу под твоей крышей, в Таминмире не принято, и когда Этни уходит из зала навстречу варварским традициям, они молчаливо поднимаются со своих мест, платя дань уважения обычаю, и провожают ее торжественными бессловесными изваяниями, но, пропахшая дымом и ночной чернотой, встретившись в герцогом, Этни слышит отдаленные звуки продолжающегося праздника; люди поют песни, танцуют, едят и распивают вина, слуги суетятся, и на верхнем этаже поместья, в темном и мрачном коридоре нет никого кроме них, мальчишки с факелами, предусмотрительная Фиона – все будто канули в небытие. Этни не до конца уверена, что и она сама не там. В запахе елового дыма ей чудится потусторонний мир, и она кривится на предложение Гвиллиона оставить все себе.
- Разве не должны мы делить все тайны, даже потусторонние, или зря у меня на лбу была руна мудрости? – подтрунивает альмарейка, но в голосе ее можно расслышать нотки настоящего недовольства. К чему ей это самой – дикий варварский мир языческих божеств и нечисти? Ей хватит и реального: нового, чужого, непредсказуемого – не хватало еще делать тайну из несуществующего. Своим присутствием на капище Этни просто отдает дань пожеланиям мужа и его народа, ей самой ни чуть не интересно, она уверена. Впрочем, не начинать же отношения с супругом с новости о том, что весь его мир не очень-то ей идет, в конце концов, она перед алтарем пообещала, что может адаптироваться – самое время.
Прохладные пальцы Гвиллиона замком ложатся на ее запястье, и Этни довольно улыбается – не жесту, а наконец-то чему-то знакомому. Она в теплых и дружеских отношениях с такими прикосновениями, они старые друзья, и сдается ей, что это единственное знакомство, на которое она может положиться в чужой стране, где другие слова, другие обычаи, другой закон, но желания все те же. Этни отвечает на это практически невесомое прикосновение так медленно, как если бы в ее силах было остановить само время. И неожиданно решение Гвиллиона избавиться от любого света в этом мрачном коридоре приобретает смысл, хотя ранее вызвало у его супруги лишь молчаливое недоумение. Этни хотелось бы сказать, что она совсем его не боится, хотелось бы быть уверенной в своем полном превосходстве, но для самообмана не время – правда может не сулить ей ничего хорошего.

Подобно тому, как гордые лорды Таминмира блюдут традиции, свободные фрейлины королевы Альмареа блюдут лишь интересы своей повелительницы и ни чуть – себя самих. Они не нужны ей целомудренными, ограниченными в возможностях, лишенными своего самого главного оружия, и чистота для их будущих супругов не имеет никакого значения – так, во всяком случае, обещает королева. Но каждую ли свою фрейлину она отправляет в чужие земли? Каждой ли приходится сталкиваться с последствиями? Не имеет значения, ради каких высоких целей графиня Уолден однажды получила пылкое письмо от эрцгерцога (впрочем, эрцгерцог альмарейский всегда был человеком политики, и самое пылкое, что было в том письме – его рациональность), не имеет значения, сколько времени они пробыли любовниками и что внебрачные отношения их остались тайной не только от супруги эрцгерцога, но и всего альмарейского двора (а тайну при дворе организовать сложнее, чем королевскую свадьбу). Эрцгерцог был не только главной оппозиционной политический силой королевы-регенту и главой тайной канцелярии Его Величества, но еще и единственным человеком во всем королевстве, с которым королеве никогда не удавалось обойтись малой кровью: потери во внутренней войне с ним всегда были настолько ощутимы, что монарх приставила к нему своего шпиона при первой же возможности, не особо заботясь об интересах племянницы. Этни, впрочем, не особо возражала: собственное благополучие она давно заменила любой возможностью повеселиться. Высокие цели ее не интересовали, а приказы Ее Величества – очень даже. До этого, впрочем, ей удавалось лавировать между всем этим легионом почитателей без ощутимого ущерба для собственного достоинства и репутации, но эрцгерцог стал той неизбежностью, которая неотступно возникает всегда, когда играешь с огнем.

В мрачном коридоре Рейвен-холла Этни, пожалуй, впервые задумывается о своем благополучии и еще о том, что за человек ее супруг; он не кажется ей почитающим традиции фанатиком, не кажется ей приверженцем ни одной из религий, не кажется ей человеком недалеким, но со вместе со всеми этими положительными, на ее взгляд, характеристиками, идет то, что он таминмирец, а, значит, ничего она о нем не знает. До поры до времени она может спасаться мыслью, что мужская природа в любом краешке мира одинакова, но в глубине Гвиллиона, словно в этих коридорах, таится нечто архаичное, древнее, необузданное, почти звериное, и Этни не хочется рисковать встретиться с этим злом лицом к лицу – не тогда, когда у нее нет над ним власти.
Есть ли возможность это остановить? Есть ли способ потянуть время? Чувственность хорошо ей знакома, альмарейка знает, что она не несет ей никакого искупления. Но вот чувства, материя, доступная ей через других, они могут ее спасти – так сколько времени ей нужно, что Гвиллион начал питать к ней чувства, всеобъемлющие, всепрощающие? Она смотрит на него в тусклой тьме коридора и не находит ответа.
Остается надеяться лишь, что костер и правда умеет очищать от прошлых грехов.

+1

24

Много лет назад, когда пришло время сыну герцога испытать свою мужскую суть, этой самой мужской сутью он полагал вовсе не то же, о чём туманно вещал кастелян, заостряя внимание наследника то на одной горничной, то на другой. Юный Энриг свою мужскую суть воображал затерянной в густых лесах на подступах к сердцу Илинсара, в местах таинственных и манящих несколько больше, чем сокровища, что прячут складки крестьянских юбок. Тогда кастелян подошёл к вопросу творчески и сместил фокус внимания с цветущих дев на женщин опытных и способных взять бразды управления процессом в собственные сильные руки. Так и вышло, что плотская составляющая многообразия связей между мужчинами и женщинами в сознании будущего герцога Гвиллиона осталась предметом простым и незатейливым, как проста и незатейлива была первая его женщина. Страх, что так часто свойственен юным девицам, не смущал её прямоты, и позднее Энриг этого страха чурался точно заразы, что может легко перекинуться на неосторожно приблизившегося. Право первой ночи, которое и в других районах Таминмира постепенно уходило в историю, живо интересуя лишь редких, особенно озадаченных, персонажей, в Западном герцогстве было отброшено в костёр минувшего ещё при энриговском отце. Но если бы так не случилось, оно полетело бы в огонь непременно - привилегия сомнительного качества, с иного ракурса оборачивающаяся обузой.
Со стороны новоиспечённая супруга его могла бы показаться представительницей цветущих дев, она и является ею, но, конечно, давно уже далека от наивности юных горничных и крестьянских дочерей. Наивности не увидит в ней даже слепой дурак, она опасна и хитра, и Энриг может мнить себя хитрей и опасней, но должен помнить, что озёрной прохладе лесных омутов, которые так напоминают её глаза, тяжёлый доспех его спеси запросто утянет на дно, тогда как русалка лишь хвостом взмахнёт, оставляя без подмоги и надежды в объятиях тёмных вод. Он уже обещал себе не видеть в ней противника и тем паче врага, но сейчас, кажется, врага в нём увидела она, - что же, во тьме недолго спутать. Он чувствует этот, столь нелюбимый им, страх, трепещущих жилкой под тонкой кожей её запястья... или это что-то другое? Что за природа у этой эмоции, не тщетны ли любые попытки разгадать Этни в самом-то деле? Вопрос, который она задаёт, почти его не удивляет - не потому, что он ожидал подобного ответа, но потому, что готов к её непредсказуемости. Разве сам он предсказуем?
Возможно.
Он улыбается и неверный сумрак под сводами замка улыбается вместе с ним: в конце концов, он здесь хозяин, настоящий, против прочих вельмож, что протирают штаны на столичных балах и дома лишь наездами бывают. Он здесь свой, пусть отчасти он чужд этому месту, хоть и иначе, нежели чужда ему герцогиня.
- Нам многое, многое предстоит узнать друг о друге, - с усмешкой щурится Гвиллион, хотя во мраке уместнее пошире распахнуть глаза, - Я решил, что преподношу вам дар, но вас он тяготит, похоже. Что ж, раз так, я не прочь послушать о ваших приключениях. Хотя, полагаю, женщинам, сопроводившим вас в чертоги фамильных тайн, не очень понравится, что вы посвятили в них мужчину.
Пропуская супругу в спальню, входя следом, он навряд ли проявляет галантность, скорее - любопытство и нежелание упускать её из виду. Здесь сумрак отступает, пугливо прячется в углах, в нерастопленном камине, щекоча щупальцами дымоход, стелется под кроватью, путается в тяжёлых складках балдахина, прошлым вечером лишившегося половины накопленной за несколько лет пыли. Пламя свечей ровно, настороженно невысоко колет воздух тупыми иглами. Этни к лицу этот опасливый свет, припылившиеся цвета гобеленов, скрывающих от взгляда каменные стены, даже в летнюю ночь испускающие отчётливый холодок, что вбирают из самой земли, и к лицу чёрное платье, и к лицу ей удивительно всё, что должно быть странно, чуждо и нелепо. Всё, чем укрывает и окружает её в своей суровой приветливости Рейвен-холл.
- Мне померещилось, будто вы опасаетесь чего-то, но, уверяю, бояться вам совершенно нечего. Ни призраков, ни ворон - хоть тут, несомненно, вдосталь второго а тем, кто ищет, и первого перепадает, - сказал он, снимая боевой пояс, на котором уже несколько часов не было меча - в Рейвен-холле он чувствовал защиту прочней кольчуг и надежней стали.

[AVA]http://co.forum4.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/AVA]
[STA]mundus vult decipi, ergo decipiatur[/STA]
[NIC]eanraig gwyllion[/NIC]
[SGN]http://s1.uploads.ru/mnu2Q.gif[/SGN]

Отредактировано Justice Fawley (24.04.2017 23:45:53)

+1

25

И без того зыбкий флер ее томной загадочности – кому есть дело до скудной завесы между комнатами, когда ты уже купил дом? – с каждым движением Гвиллиона, с каждым его словом становится все более ненадежен, трескаясь весенним льдом. Может потому, что он таминмирец, но Этни ощущает себя полностью принадлежащей, словно купленной – неважно, что точно такой же удел ждал бы ее и дома, там хотя бы можно было не продешевить. Здесь же насмешка, кажется, затянулась, и когда Этни осознает себя в комнате древнего вороньего поместья, часы бьют полночь – сделать ничего нельзя. Мысль о неизбежности не приходит внезапно, девушка уже давно к ней готова, но из-за человека, стоящего перед ней в скомканном полумраке комнаты, ее преследует ощущение фатализма; Этни очень сомневается, что первоначальный ее план под именем графа Форестера мог бы обернуться для нее такой же проблемой, а вот Гвиллион ее заботит.
Он выглядит так, как по мнению Этни, присуще выглядеть победителям, и даже первая их встреча происходит в его пользу. Уолден думает, как трудно ей будет ежесекундно обходить его предусмотрительность, сколько сил ей придется приложить, чтобы привыкнуть не только к новому месту, но и к супругу – он определенно доставит ей множество проблем. Но, когда она размышляет об этом, ее удивляет, что никаких сколько-нибудь негативных отзывов герцог от нее за это не удостаивается – Этни любит сложные задачки, без них ей просто скучно, неинтересно, безрадостно, но ее и тревожит, и забавляет совершенно другая мысль, раньше ей незнакомая. Когда она смотрит на Энрига, она думает о том, сможет ли он ее обыграть, хотя, впрочем, не так: она надеется, что сможет. Ее заботит это непонятно откуда взявшееся ощущение, как и то, с чего она в принципе взяла, что он на это способен – Этни не знает этого человека, и все-таки готова, почти по-девичьи очаровавшись, причислить его к рангу достойных. Обыкновенно таких глупых порывов у нее не возникает.
Все потому, наверное, что в этом месте чувствуется сила, и хозяин полностью соответствует своим владениям: вороньи голоса где-то отражаются от сводов крыш, и хотя Этни их не слышит, она уверена, что вороны здесь существуют. С Энригом то же самое: она не видит и половины картины, но интуитивно ощущает, что гобелен этот шит не самыми простыми нитками.
- Нам многое, многое предстоит узнать друг о друге, - отзывается герцог словно эхом на ее мысли. Этни не уверена, угроза это или обещание. Она знает только, что у нее очень маленький шанс обернуть это знание себе на пользу. У нее, к счастью, нет возможности ввернуть остроумное замечание, потому что Гвиллион припоминает один очень важный фактор – злить матрон нельзя, особенно если они умеют разводить костер. И Этни решает не нарушать традиции в первый же день.
- Тогда я, пожалуй, не буду рассказывать вам, что мне поведали, как поступают таминмирцы с неугодными женами. – Никто ей, разумеется, ничего подобного не рассказывал, она сама откопала это в каких-то рукописях, но Этни не может упустить удобную возможность прощупать почву. Может быть, Энриг их осудит, может быть, ей повезет столкнуться с человеком передовых взглядов, который допускает, что и до его появления у нее была своя жизнь. Этни, признаться честно, ни одного подобного экземпляра и в Альмареа не встречала, но те сподвижники королевского двора хотя бы были готовы делать вид, что не презирают неверную супругу, что не относятся к ней как к своей собственности. С капелькой показушного свободомыслия все чуть лучше. – Признаю, это было… увлекательно. Но, полагаю, мы остановимся на том, что мне посчастливилось не сгореть. Это ведь уже что-то значит, разве нет?

В дверной проем она проскальзывает, не упуская его из виду ни на секунду и украдкой осматривает неожиданно богатое убранство комнаты. Альмарейской пышности и вычурности здесь нет и в помине, однако комната не выглядит пустой или слишком аскетичной: желтый балдахин в неверных сумерках радует глаз, камин живо трещит поленьями и сквозняков не чувствуется.
- Мне померещилось, будто вы опасаетесь чего-то, но, уверяю, бояться вам совершенно нечего. Ни призраков, ни ворон - хоть тут, несомненно, вдосталь второго а тем, кто ищет, и первого перепадает. – Она смотрит на него и не понимает, серьезно ли он все это говорит, а дело вовсе не в окутавшем их сумраке. Не про призраков, черт с ними, с призраками – они не смогут бросить ее в реку, привязав к лодыжкам камень, а про то, что ей не следует бояться. Потому что бояться его она, бесстрашная, любопытная, авантюрная, готова, и это ощущается на уровне интуиции, на уровне рефлексов: Энриг снимает пояс, и девушка инстинктивна делает шаг назад, хотя он даже не пытается приблизиться. Смешно, наверное, после всего, после ее проявленного своеволия и бесстрашия, после дерзости, который она осыпала почти каждую секунду их знакомства, видеть ее недотрогой – смешно, если истолковывать это в подобном ключе. Но Этни, к сожалению, действительно есть, чего опасаться, как бы супруг не настаивал на обратном.
- Это не напрасные ли уверения? Остается только пообещать, что и от призраков вы меня тоже убережете, - чуть более дерзко, чем стоит, отмахивается альмарейка от этого напрасного обещания. Она не чувствует себя в безопасности, и виной тому как раз он. Впрочем, высмеивать его слова она и не думает – огрызается лишь из-за собственных страхов: недоверие между ними такое же осязаемое, как и увлечение игрой в самую первую встречу. Есть в этом, впрочем, и шпилька в адрес таминмирских традиций, образа женщины, складывающегося здесь поколениями – уязвимой, зависимой, нежной, несамостоятельной. Этни из другого края, Этни из другого теста, и хоть Альмареа не слишком далеко ушли в вопросах равноправия, но там женщина обладает хотя бы правом наследования и обладания, в то время как в Таминмире ей не позволено иметь даже личные вещи – все принадлежит мужу. Вот и Этни принадлежит этом странному сумрачному язычнику (даже если сам он так про себя не думает), с потрохами. И это в общем-то неплохо, но может обнаружиться, что потроха у нее гнилые.

+1

26

говорить о высокородных вельможах, которые есть пёстрый клубок традиций, предрассудков, чужих ожиданий, собственных амбиций, долгого запутанного прошлого ушедших в историю поколений своего древнего рода и прочего, часто им самим не понятного до конца. И кто знает, быть может, всё это новое и загадочное, привнесённое Этни из другой страны, отличной от Таминмира настолько что практически заслуживающей права называться иномирьем, не более чуждо принимающему её Рейвен-холлу, нежели то, что могла притащить сюда любая из таминмирских графинь-наследниц?
Герцог и - теперь - герцогиня давно уже поняли, что похожи, пусть ни разу об этом, кажется, и не обмолвились, пусть даже, возможно, ещё себе не признались, но - похожи, и куда быстрей, чем они сами, это понимают замок, тени и вороны, его населяющие, и свет, и шорохи его, и вкрадчивый сумрак. Понимают - и обнажают своё понимание с бесшумной непреложностью, людям недоступной, свойственной лишь материям зыбким и в то же время истинно вечным и непреходящим. Поэтому-то они и впускают Этни в свой мир, становясь её образу гармоничным фоном.
Для Рейвен-холла Этни уже совершенно и несомненно Гвиллион, но для неё и для Энрига она пока ещё в чём-то Уолден, и каждое слово её, каждый взгляд, каждый жест имеют значение, и разумеется, она не просто так упоминает неугодных жён.
И Энриг достаточно терпелив, чтоб не досадовать, слыша это упоминание, чтоб не поморщиться, чтоб - улыбнуться, глядя в глаза её пристально и выразительно. Разве затем он имел дело с неумным Форестером, разве затем он играл с Уолден в её сложные игры, затем он разыгрывал эту партию, чтоб завершить всё столь бездарным и скучным ходом как утопление неугодной жены в замковом пруду?
- Я вам не дам сгореть, дорогая моя, - говорить он серьёзно, но без весомости, озвучивая сам собой разумеющийся факт, - До вас теперь не добраться ни призракам, ни волкам, ни злонамеренным людям. Вы - не гость, но полноправный житель вороньего гнезда, а оно высоко, так высоко, что ни одному зверю в лесу не добраться. Тому же, кто наберётся отваги и сил, недолго придётся радоваться успеху: с большой высоты падать опасней. И раз уж вы не сгорели, то значит, Рейвен-холл принял вас, а ему перечить даже я не вправе. К счастью, я и не намеревался.
Речь его слишком уж цветистой сделалась и метафоричной, а виной тому, верно, загадочность её, от которой не выходит никак отмахнуться, и которую не размывает даже та неуверенность, что коснулась её самой и отразилась в глазах, в неярком освещении комнаты сделавшихся отчего-то совершенно чёрными. Но когда он оказывается так близко, что тень его погружает всё лицо её в стирающий оттенки сумрак, они вновь становятся голубыми и вовсе не льдистыми, тёплыми, точно хранящими в себе золотые отблески костра, открывшего ей врата в новый мир. На простом чёрном платье пуговиц и крючков много меньше, чем на тяжёлом свадебном одеянии, и Энриг, не путаясь в них ловкими пальцами, думает вдруг с усмешкой, что в этом переоблачении есть в дополнение к потустороннему и простой, приземлённый резон.

[AVA]http://co.forum4.ru/img/avatars/0015/f7/b8/40-1438103625.gif[/AVA]
[STA]mundus vult decipi, ergo decipiatur[/STA]
[NIC]eanraig gwyllion[/NIC]
[SGN]http://s1.uploads.ru/mnu2Q.gif[/SGN]

+2


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Альтернатива » Dat veniam corvis, vexat censura columbas


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC