Hogwarts: Ultima Ratio

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Прошлое » Offer me my deathless death.


Offer me my deathless death.

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Offer me my deathless death.
- дата: начало: 4 декабря 1997, ранее утро, после Darkness is coming
- место: апартаменты Селестена де Фантена
- участники: Селестен и Рашель
- внешний вид:в постах
- краткое описание: Она слышала так много его сказок, что научилась интуитивно угадывать финал в самом начале повествования. Только это не обычная сказка, она страшнее, жестче, злее, она и не для детей вовсе. Она станет жемчужиной Селестена, если не уничтожит его самого… ведь в этой непростой истории он больше не Сказочник, он – персонаж.
- примечания:

+1

2

Смазано. Нелепо. Абсурдно. Как акварельный набросок в темных тонах, нарисованный нетвердой рукой ребенка, который тонет в затхлом колодце страха. Безжизненное, обреченное «зачем?», которое острыми гранями высветило всю глубину ее ошибки. Она и сама до конца не была уверена, так что была отстраненно рада, что завершение их бесконечного пути по мутной воде недавно образованного озера избавило ее от необходимости отвечать. Неплохо бы было малодушно скрыться в Больничном Крыле вместе с львиным деканом, просто чтобы выспаться и привести расшатанные мысли в порядок. Разобраться в собственных эмоциях и мотивах, составить хоть примерный план дальнейших защитных действий. Но в кой-то веки Селестен не оставил ей выбора, нетвердой рукой подтолкнув прочь из лодки, а затем и вовсе забрав с собой во вспышке порт-шлюза.
Рашель даже не успела сориентироваться, и растерянность пошла ей на пользу, иначе француженке всенепременно нафантазировала бы себе каменные мешки казематов с проржавленными цепями, в антисанитарию которых ее закуют на долгие годы. «Откуда эти странные фантазии? Когда пароход нашего доверия начал крениться скользкой палубой в девятибалльный шторм?» Девушка неуверенно переступила с ноги на ногу, привыкая к яркому после подземелья свету уютно-привычной комнаты. Селестен все еще держал ее за руку… Боясь? Чего? Что она исчезнет? Обратится затхлым комком мрака? Упадет в обморок? Просто уйдет? Сил разбираться в чужих мыслях не было, ведь даже собственные мысли застыли колышущимся студнем, отупляющим и смазывающим ужас прошедшей ночи.
Француженка потянулась пораненной рукой к впавшей от усталости щеке мужчины, попыталась оттереть тыльной стороной ладони бурелые подтеки.
- Тебе надо смыть кровь, - просто заметила она, будто ничего не случилось. Простые бытовые действия хирургическими нитями могли стянуть разверзнувшуюся пропасть. – А я чертовски замерзла и провоняла болотом…
Мсье Фантен обладал редкой в Хогвартсе роскошью – отдельной, личной душевой, крошечной, вероятнее всего переделанной из банальной кладовой, а то и вовсе просторного встроенного в нишу шкафа. Стоять под упругими горячими струями вдвоем, но не касаясь друг друга, можно было только вжавшись спиной в противоположные стены закутка. Впрочем, большинство преподавателей было лишено и этой малости, обходясь общественными просторными ваннами, но для заморского гостя подготовили особые условия. «Как знали».
- Пойдем, - француженка настойчиво потянула потерянного любовника в сторону заветной двери. – Иначе я просто упаду на этот мокрый коврик, в этой мокрой одежде, а назавтра умру от воспаления легких, и это будет на твоей совести, мой друг. – Неужели это ее голос сочится воспаленным коктейлем ехидства и заботы? Неужели она еще способна хоть на какие-то эмоции, кроме страха и сожаления?

+1

3

Природа наделила Селестена де Фантена удивительным, нечеловеческим даже равнодушием, позволяющим ему оставаться вызывающе безучастным, беспечным, цинично спокойным в ситуациях, ломающих самую прочную броню: его равнодушие не было бронёй, не было защитой, - оно было его сердцем, сознанием, краеугольным камнем его завораживающей личности. Но когда оно всё-таки поддавалось, прогибаясь под напором эмоций, чувств, переживаний, которые вопреки всему не были Селестену чужды, он весь буквально рассыпался, точно забытый юным зодчим замок из песка на морском берегу. Это случалось так редко, что, прожив тридцать пять лет, он ещё не успел научиться справляться с разрушительными порывами жгучих этих ветров, уязвимый пред лицом их, будто ребёнок.
Израненная ладонь Рашели коснулась его лица, и он вздрогнул, точно она оставила разгорячённой скуле безжалостный ожог, клеймо, отныне призванное сообщать всякому, кто встретится на пути Фантена, что он - преступник. Но в чём было его преступление?
Он перехватил тонкое запястье, рывком заставив остановиться Рашель, утягивающую его в сторону душевой, и заглянул в её лицо, недоверчивый, изумлённый.
- Что...
Он осекся, плотно сжал губы, прикрывая глаза, и молчал, показалось, долго, но на деле не дольше нескольких мгновений. А затем, точно очнувшись, распахнул веки, и пальцы его стиснулись на руке девушки, будто в судороге.
- Что ещё должно остаться на моей совести, милый друг? На той самой, - сардоническая усмешка проскользнула по его лицу, - Которой у меня нет, как известно.
Ещё одно долгое горькое мгновение, - и пальцы Селестена разжались. Со вздохом он отвёл взгляд, снова теряясь в сонме обрывочных мыслей, и послушно прошёл к двери душевой. Ладонь легла на ручку, показавшуюся льдисто холодной.
- То... что начертано на твоей руке, не простуду вызывает, Рашель, - глухо произнёс он, не поднимая глаз, - И не оставит тебя, не исчезнет, если сделать вид, будто ничего не произошло... - запрокинув голову, Селестен поморгал, болезненно морщась от осознания собственного омерзительного бессилия, - Но я... сейчас ничего не могу сделать, я разбит.
Дверь открылась, медленная и усталая, тусклый магический полусвет озарил крошечную комнату.
- Я боюсь, - сказал он бесцветно, - Боюсь позволить тебе заснуть. Что, если она заберёт тебя... во сне?
Он застыл на пороге душевой, всматриваясь в лицо Рашели, точно в стремлении запомнить, впитать в себя каждую его черту, и стены вращались размытым вальсовым шагом, пол плавно уезжал из-под ног, безжалостный, скользкий.
- Где ты? - вдруг сорвалось с его губ, - жуткое в неожиданной странной бессмысленности, - Я не чувствую тебя. Что, если я уже опоздал?
Селестен отвернулся, как будто её действительно не было уже рядом, и, едва не свалившись на колени, схватился за наличник.
- Что, если тебя уже здесь нет?

+1

4

Каково это танцевать чарльстон в комнате, сплошь покрытой разбитыми зеркалами, где каждый осколок остро высвечивает несовершенство, помноженное на бесконечность отражений? Каждая грань может распороть душу на лоскуты, но никогда не позволит увидеть цельной картины, разглядеть за кусками колотого стекла кого-то, кроме искореженной себя.
Рашель с силой потерла бровь, почти полностью прикрыв глаза ладонью. Слова булькали в горле, но никак не могли найти выхода, будто у Русалочки, лишенной голоса. Знать бы еще, что современная ундина собиралась получить вместо ног? Как объяснить то, что было столь очевидно простым, но стало таким пронзительно сложным? Как поверить, что они сами завязали прямую нить в тысячи мелких узелков-паучков?
- Если у тебя нет совести, - глухо заметила француженка, - то что сейчас пытается тебя сожрать? – девушка устало привалилась к облюбованному Селестеном косяку, прикрыла глаза, медитативно водя кончиками пальцев по полированной древесине. – Совсем недавно, несколько жизней назад, мы заключили сделку. Я обещала помогать тебе, ты так хотел обуздать свою Тьму, ты был ей почти одержим. Ты горел, а я как наивный мотылек увлеклась твоим огнем. – Противно не хватало воздуха, голос надсадно скрипел несмазанной телегой. – Зачем?  Я просто выполняла условия сделки. – Она сардонически улыбалась пустоте. – Вру, конечно. – Прикушенная губа, затуманенный взгляд. – И сейчас, и тогда – вру. – Тягучая пауза, в которой осыпаются со стен осколки. – Ты так хотел препарировать Тьму, а сейчас боишься затупить скальпель… Когда ты начал бояться? Когда тебе стало не все равно? – Это было так странно – разговаривать словами, когда привыкла общаться чувствами. Рашель неповоротливо ворочалась  в душных, тяжелых звуках, словно в промерзшей на морозе драной волчьей шубе – и согреться невозможно, но без нее вовсе замерзнешь насмерть.
- Боюсь позволить тебе заснуть. Что, если она заберёт тебя... во сне?
- Просто не позволяй мне уснуть… - вейла небрежно мазнула губами по расцарапанной щеке и проскользнула в душевую. – Если меня уже нет… - ее голос сливался с шелестом полившейся воды, - значит, ты победил. Значит, ты снова свободен, Тьма над тобой не властна… - она стояла под упругими горячими струями, окутанная клубами пара, как была – в грязной и серой одежде, со спутанными волосами и потухшим взглядом. Она совершенно не чувствовала званной соседки, или просто не знала КАК ее надо чувствовать.
- Как ты ощущаешь метку их Лорда? – внезапно спросила Готье у мужчины. Удивительно, но при их тесной ментальной связи она никогда не задавалась этим вопросом, не чувствовала даже тени постороннего присутствия. Не акцентировала внимания? Не искала сознательно? Или Фантен столь ловко абстрагировался от неприятного змеелицевого узурпатора?

офф: прости, я убогая бестолочь

+1

5

- Когда ты начал бояться? Когда тебе стало не все равно? - эти вопросы задавала Рашель, но он слышал голос Алис, в котором эхом сквозили металлические нотки интонаций Антареса. А значит, говорила не Рашель, не Алис, не Антарес, это был он сам - он сам должен был спросить сам себя, но он не привык задавать такие вопросы.
Конечно, он знал, что не безупречен и лишь кажется стоящим высоко над толпой, он знал, что может испытывать страх, и боль, и сомнения, но очень давно они не касались кого-то ещё. Кого-то вне его головы и его тела, но можно ли было с уверенностью говорить о том, что Рашель оставалась вне? После того, как он впускал её в себя бесчисленное количество раз.
- Просто не позволяй мне уснуть…
- Это не выход, - бормочет он, полуосознанно колеблясь в сторону движения Рашели подобно тяжёлому пшеничному колосу, сгибающемуся вслед проходящей девушке, цепляясь тонкими остями за ткань её летящей юбки
Непослушные пальцы расстёгивали плотную чёрную мантию медленно, точно не простые крючки служили застёжкою, точно каждый из них был замком со сложным механизмом, требующим особенного заклинания, и заклинания Селестену известны не были. Хуже того - он не видел замков, пальцы ощупывали крючок за крючком, лишённые знания о том, как избавить хозяина от душной тяжести ненужного более костюма.
- И это не победа, - выпрямившись, он смотрит на неё сквозь тугие горячие струи мутного серебра устало, но чисто, всё ещё сражаясь с крючками, - Я ведь не враг ей, да и ты не враг, мы существа из иного, чуждого ей мира. Оттого я и полон страха, оттого мне не всё равно, что ты, безрассудно рисуя этот знак на своей руке, впустила в себя частицу иномирья, и я не знаю, клянусь, чем это может грозить всем нам, - верхний крючок поддался, раскрытый ворот позволил вдохнуть пропитавшийся влагой и запахом утекающей под ноги Рашели подземной болотистой пыльности воздух, - Чем это может угрожать тебе.
Пальцы обретали чуткость, стянув расстёгнутую мантию, Селестен бездумно уронил её на пол и, поднимая ноги, расстегнул пряжки на туфлях, мокрых и пропитанных тем же болотом.
- Я не чувствую её до тех пор, пока ему не вздумается призвать меня, - задумчиво проговорил он, скинув туфли и рывком засучив левый рукав.
Запонка с жалобным металлическим звоном подпрыгнула на пороге душевой и покатилась по кафелю в угол. Метка на предплечьи выглядела обыкновенным рисунком, даже бледней татуировки, и в смешанном освещении, ловящем водные блики, отливала зеленцой. Селестен нахмурился, поднимая взгляд на Рашель.
- Можно ли предположить, что и на тебя твоя... метка не окажет воздействия, пока Тьма не решит воспользоваться твоим приглашением для воздействия на то, что тебя окружает?

+1

6

- Если приравнять тьму к иномирью, можно ли сказать, что я Алиса, нырнувшая в кроличью нору? – девушка стянула пуловер через голову вместе с блузкой, неловко застряв запястьями в застегнутых на жемчужные пуговки рукавах.  Дернула раз, другой, пытаясь вырваться из плена – тщетно. Пришлось подцепить несговорчивую пуговицу зубами, освобождаясь-таки от ненужной  тряпки. Она подняла взгляд на такое знакомое лицо, безуспешно пытаясь сопоставить новое выражение с образом мыслей. Селестен выглядел потерянным. Не тем отстраненно-мечтательным или задумчивым, или покровительственным… скорее несчастным? Нужно было как-то взбодрить его, зажечь потухший взгляд, разогнать вялые мысли. Увы, привычный способ сейчас вряд ли годился. Но расшевелить Фантена было жизненно необходимо, пока лавина самобичевания не раздавила его окончательно. – А что если Алиса – это ты? И сражаться с Красной королевой тоже тебе? А я лишь маленький белый кролик с часиками, который заманил тебя в ловушку и постоянно напоминает – время тикает, тик-так, тик-так… - Рашель нервно хихикнула, а потом резко, без перехода продолжила. - Если Тьма сожрет меня, что изменится для тебя? – девушка шагнула вперед, упираясь лбом в подбородок мужчины. Она не хотела видеть его глаз. Боялась понять, что Селестен лжет. И еще больше – что не лжет.
Девушка накрыла ладошкой уродливый рисунок, с силой провела по скользкой от воды коже, оставляя свежие вопиюще алые следы. Низ живота стянуло неприятной тошнотой, вязкой, холодной, которая не позволяет вдохнуть и рисует мыльные круги перед глазами. Она поймала в фокус ехидно скалящейся сквозь края раны свет, и татуировку Селестена, с которой вместе с кровью вылинивала и краска. Злобный череп оплывал, словно нарисованный акварелью, расползался ручейками-змейками и ускользал в сливное отверстие. «Туда ему и дорога…» - облегченно подумала полувейла, прежде чем провалиться в благодатный омут обморока.
В приятной невесомости беспамятства была Тьма. Совсем не такая страшная, какой представлялась еще вчера. Она не сковывала внутренности леденящим ужасом врага, но принимала в мшистые объятия, убаюкивающие, успокаивающие. Здесь не было мыслей, не было боли, сомнений. Наконец-то пропало гнетущее ощущение, что скользишь по лезвию над жерлом вулкана. Здесь не нужно было бояться, что ошибешься с выбором, что будешь отвергнута. Кем? Она уже не помнила, покачиваясь на волнах тягучего спокойствия. Единственное, что занимало ее теперь – как же выглядит Тьма? Но та была настолько всеобъемлюща, что как не старайся – не осознать, не охватить, всё равно, что пытаться понять озеро, питаемое мощным подземным ключом.
«Вот оно!»
Это её мысль или не её? И кто она такая? Почему так тяжело дышать?
- Я жива? – вяло поинтересовалась девушка в пустоту, слабо надеясь  на ответ?

+1

7

Сказки. Удивительно, как, окружая его нерерывно и постоянно, сплетаясь радужным шлейфом, что тянется вслед за ним, неслышно струясь по траве, по камням кладки или паркетным доскам, становясь частью его образа, основой его мышления, сказки неуловимо переставали быть тем, за что однажды он их полюбил и за чем раз за разом возвращался в их изменчивый мир, вопреки любым догадкам оставляя за порогом свою противоестественную ворожбу. Сказки становились новым иносказанием, отрицанием отрицания, символом, и символ безнадёжно пустел, но и в этой пустоте ему неизменно виделось что-то родное. Может быть, даже более родное, чем самая их глубинная суть, которой они лишались, прилепившись репьём к его подолу. Возможно, так было потому, что, сделавшись его частью, они начинали жить по его законам, становились витражами и музыкой ветра в чертогах его воображения и обмана, и он мог существовать среди них, не опасаясь законов, которые ненароком мог бы нарушить. А такие законы в подлинных сказках оставались всегда, и для него тоже, каким бы завсегдатаем в их мире он не стал.
Эти пустые, поверхностные узоры любила перебирать тонкими пальчиками и Рашель, в минуты озорства или мечтательного романтизма примеряя на себя образы, сплетая метафорические истории из стеклярусных слов, чтобы так описать чувства, которые, возможно были простыми и кому-то показались бы простыми, будучи облечены в обыкновенные будничные формулировки, но для неё - и для него - всё было иначе, и лишь завернутые в органзу несбывшегося и несбыточного чувства и мысли обретали для них подлинное полнозвучие.
И вот теперь он вспомнила об Алисе и кроличьей норе, так обыкновенная девушка могла бы сварить какао и, бросив в него горсть зефирных снежков маршмеллоу, за руку потянуть его к дивану у камина, под клетчатый плед, обещающий тёплую ласку мягкого плюша. Селестен знавал уже однажды Алису, безрассудно прыгнувшую вслед за кроликом, и в тот раз этим кроликом был он сам. Улыбнувшись, он безотчётно коснулся груди - там, где полагалось быть жилетному карману, хранящему оглушительно тикающие часы, сигнализирующие о приближающемся чаепитии.
Тик-так, тик-так.
Ему снова сделалось удушающе страшно ещё до того, как она задала свой жуткий вопрос, и это не он, вовсе не он сдавил его горло петлёй горячего пара: это было предчувствие, странная штука для того, кто никогда прежде не проявлял способностей пророка. Не нужно было быть пророком, чтобы её ощутить, нет, нужно было всего лишь знать её, хорошо её знать, посмотреть в её глаза хотя бы однажды и на долю секунды ощутить, как она сжимает в незримых когтях твою душу, о существовании которой ты и не догадывался. Тьма пришла и успела обнять его будто старого приятеля, прежде, чем протянуть руку и схватить то, что он так тщился от неё уберечь и спрятать. У него не было шансов: он уже опоздал. Он опоздал давно: сразу же, как только переступил порог этого замка. А может быть, даже раньше.
Он вдруг сделался совсем человеком, как будто нечеловеческая его составляющая, доселе подавлявшая любые порывы, перед лицом Тьмы сделалась парализована в душном страхе вернуться туда, где побывала совсем недавно. И первым порывом человека было нестись в больничное крыло, но он не сдвинулся с места: что они могли сделать? Как могли помочь?
Тело Рашели было в полном порядке, если не считать некрасивого украшения и смертельной усталости. Опасность, грозящая ей, гнездилась в разуме, вернее, где-то на самой грани его пределов, там, где только он мог спасти её.
Попытаться спасти.
Попытаться. Он не представлял, что и как ему делать - не впревые, в общем-то, в жизни, но навряд ли он часто испытывал такой же страх, замешанный на усталости. Этот некрасивый коктейль грозился вылиться в панику, а справляться с паникой Селестен не умел совершенно.
Держа Рашель на руках, он двигался по собственным, неплохо уже изученным комнатам, точно в темноте, ничего не различая, и едва не упал, оскользнувшись на полу, на который с его собственной одежды текла грязная вода, отдающая болотом. Этот запах, казалось, пропитал уже весь замок, или замок погрузился под воду, впустив в разлетевшиеся вдребезги окна Слизерина всё Чёрное Озеро без остатка. С трудом он добрался до кровати и, уложив свою драгоценную ношу поверх смятого покрывала, сам тяжело опустился на колени на пол, чувствуя, что подняться снова уже не сможет. Тьма была рядом, холодом дышала в затылок, и ему казалось, что она насмехается - но ей чужда была человеческая насмешка. Она пришла за тем, что ей принадлежало. Почти.
Он не собирался это отдавать.
Она могла уничтожить его на месте, но не делала этого.
Может быть, не так уж нужна ему была её новая кукла. Может быть, она имела другие планы. Он не представлял, как она мыслит и можно ли этот процесс сравнивать с мышлением. Магия оставила комнаты, утекла вместе с грязной водой, запахом болота и светом. В темноте он едва различал складки покрывала, купол балдахина, тонкие черты лица Рашели, бледного и воскового в сумеречной бесцветности. Он знал, что она жива.
Когда она задала вопрос, он не смог ответить - лишь нашёл пальцами её руку и сжал в ладони.
- Ничего не бойся, - сказал он спустя вечность.
Странно. Он сам был до краёв наполнен страхом, вся его усталость, отчаяние, неверие, злость - все эти вливались в этот стылый неподвижный страх и оседали на дно мёртвым осадком. Он боялся, как никогда в жизни, а ей предлагал не бояться.

+1

8

Тишина вместо ответа. Но она знала - эта тишина живая, кто-то хрипло дышал совсем рядом, а потом и вовсе сжал ее пальцы в своих.
Осознание себя всё никак не приходило, воспоминания поднимались сквозь тягучую толщу беспамятства хрупкими мыльными пузырьками. Она ловила их серебряным чайным ситечком и закладывала в рот. Они напоминали конфетки Берти Боттс, сплошь с разными вкусами: детские – фруктовые и беспечные, наполненные солнцем и морем, подростковые – шоколада, кофе лукового супа, семейные отдавали полынной горечью. Мужчина, сидевший рядом, никак не вспоминался. «Кто ты? Отец? Друг? Возлюбленный? Или просто санитар, досматривающий больную?» Она чувствует себя странно и немного неловко – нагишом под тонким одеялом и отчего-то с мокрой головой. Зябко и немного знобит.
- Ничего не бойся, - сказал он спустя вечность.
Она ловит губами один шарик-воспоминание, второй, третий… Этот голос ей определенно знаком,  она слышала его так часто, что кажется, им она разговаривает внутри собственной головы…
- Оооо… - долгое и переливчатое. Пузырек взрывается подобно салюту, и его собратья, обретшие внезапно возможность летать, устремляются роем в ее тело, чтобы затопить щекотной газировкой событий. Стесняться нет никакой нужды. Она его вспомнила. – Эмме… - его имя перекатывается на языке клубничным суфле, как и в первый раз в затемненных переплетениях библиотеки.
- Почему ты на полу? – тихо спрашивает девушка, перекатываясь на бок и поворачиваясь к Фантену. Ее пальцы шагают по шее от затылка до выпирающего позвонка, присыпая кожу мурашками. Говорят, что в каждой мурашке рождается снежинка, и если вовремя не согреть страдальца, то она колким стеклышком осядет прямо в сердце. Еще совсем недавно она была уверена – участь Кая не грозит Селестену, потому что нельзя заморозить кружева, вуали и шелка, из которых состоит его сердце. Слишком он был непохож за простодушного крестьянского паренька, ему бы больше подошла роль Снежного короля, который срывает восторженные вздохи с нежных персиковых губ юных прелестниц. Но сегодня он утратил свой лоск – ажурная ледяная стена, которая надежно отделяла Сказочника от невзгод прочего мира, растекалась сиротливой лужицей. Отчуждение, сдернутое подобно форменному костюму, открывало неуютную внутреннюю наготу, и Рашель, решившаяся на эмоциональный стриптиз несколько часов назад, прекрасно понимала неудобство текущего положения. С ним надо было сжиться или просто выкинуть из головы до завтрашнего утра. – Обними меня, и мне нечего будет бояться.

+2

9

Проблема так велика и страшна, что её не назвать проблемой - она встаёт чернотой над головой, огромной волной, вознамерившейся разрушить весь мир, погребая под своими тёмными гнилыми водами живое и неживое, перемешивая беспорядок, лишённый движения жизни. Вода заливает комнаты, погружённые во мрак, и в этой холодной густой черноте иного выхода, кажется, и нет - лишь обняться и ждать рассвета, который, возможно, никогда не наступит. Он долго жил и ворожил, умел забираться в чужие головы, не снимая сапог, и оставлять там зияющие обугленными дырами следы, он много чего умел, но сейчас ни одно из его умений не имело значения, потому что там, где заканчивается человеческое, все люди равны. Равно бессмысленны. Равно бессильны.
А там, где человек равняется человеку, двое всегда больше и сильнее, чем один. До сих пор он не думал, что она может сделать его сильнее. И, конечно, никогда бы не предположил, что ему потребуется её помощь, чтобы её защитить и спасти.
Забраться на кровать теперь всё равно что покорить Эверест - она неизмеримо высока и холодна, а на вершине даже одеяло не греет и не греют объятия, но точка невозвращения пройдена. Здесь они остаются вдвоём в тьме и Тьма, безглазая, смотрит пристально в их глаза.
- Ничего не бойся, - говорит он, смутно припоминая, что уже говорил то же самое.
Когда-то давно.
Он поднимает руку над собой и, не видя собственной ладони, выводит знак в пустоте. Тот самый, роковой и глупый, знак загорается факельно-золотым, но не даёт света, и ничего вокруг по-прежнему невозможно различить.
- Я заново построю твой дом, - говорит он, держась пальцами за светящийся хвост, - Я всё верну, и ты уйдёшь туда, откуда пришла. Мне нужно время, чего ты хочешь в залог?
Она смеётся. Залог у неё уже есть - у неё есть заложница. Их даже две, но та, другая, ушла гораздо глубже, проросла подводной травой в зыбкую мёртвую землю. Пытаться совершать обмен наивно до смеха - они обе не принадлежат ему, Дина, Рашель, они обе в руках Тьмы.
Если так - то чью руку он сжимает сейчас в пальцах.
- Я приведу других, - обещает он, ему несложно, он был намерен привести их с самого начала, они были обречены давно, когда им позволили вернуться в место, которое больше не было им домом, - Много. Их будет много.
Она снова смеётся. Злые колючки сыплются из-под невидимого полога, вспыхивая синими звёздами на сумрачном фоне. Он тоже почти уже злится, но всё же больше напуган, и это ему не на пользу, не в помощь, это лишнее.
Контролировать чужие эмоции куда проще, нежели свои собственные. В особенности тому, кто своих собственных почти никогда не испытывает и плохо знает - ни на вкус, ни на ощупь. Они как шустрые коты, разбежались по гулким залам пустых чертогов, как их поймать, если эхо сбивает, отсвечивая стуком коготков по паркету в пустом углу?
- Я приведу их и отдам тебе навсегда, - обещает он.
Ничего не стоит распорядиться чужими душами, отдавая сотню взамен единственной, имеющей ценность. Это очень по-человечески, и одновременно совершенно чудовищно, и потому ему вдруг становится легко, правильно и свободно, потому что он тоже - человек и одновременно чудовище. Она как будто говорит это - хотя ведь он знает, она не умеет, - и он повторяет за нею одними губами:
- Я чудовище, да. Ты тоже чудовище.

+2

10

Тьма наползала. Густая и чернильная, она тянула свои склизкие щупальца со всех сторон, заключая жертву в непроглядный кокон, в котором не получается даже вздохнуть. Вместе с тьмой приходит апатия: сдаться, уступить, откупиться малой кровью, лишь бы только снова начать дышать, двигаться, чувствовать...
Рашель резко распахнула глаза и некоторое время просто пялилась в пустоту, прежде чем осознала - это всего лишь кошмар. Но кошмар не ее. Селестен хмурился, сжимал простынь до побелевших костяшек, волосы на висках слиплись. Они до смешного редко просыпались вместе, и совершенно точно раньше девушка не видела его снов. Но отчего-то казалось, что в зыбкой вселенной Фантена жирные тентакли тьмы определенно появлялись не часто, если появлялись вообще. Идея влезть в голову спящего человека была дикой и неуместной, но с другой стороны, они погружались столь глубоко друг в друга... Она была уверена, что это окажется просто, словно собрать сиреневые лепестки шафрана серебряным ситечком с водной глади, но кошмар неожиданно крепко вцепился в свою жертву. Француженка до крови закусила губу, перебирая образы, словно четки, ища ту единственную бусинку, что вернет свет. Призрачные пальцы скользят по камешкам: гладкий, холодный, крошащийся, с щербинкой, пористый, теплый... Стоп. Эта бусинка - янтарь, застывшее в капельке смолы солнце.
Сначала приходит запах: пыли, недалекой речушки, прогретой на солнце полыни и чертополоха, конского пота, молодого грушевого сидра. И в одном этом запахе жизнь. Он щекочет ноздри и воспоминания, призывая за собой, маня сеновалом и разгорячённым девичьим телом. Но одного запаха мало, и тогда приходит вкус: парного молока, горчащей травинки, сладких губ. Ловкие пальцы накручивают тугие нити тьмы на веретено, слой за слоем истончая удушающий кокон. И тогда в сон врывается цвет - пламенеющий закат, простое белое платье, целое море подсолнухов, которые щекочут своими желтыми лепестками и царапают загорелую кожу жесткими стеблями...
Мужчина рядом наконец расслабился и задышал спокойно, а Готье смогла спокойно обдумать вчерашние похождения. Определенно, вчера она не просто наломала дров, а «вырубила» целый реликтовый лес, совершив череду наиглупейших ошибок с непонятными перспективами. Ошибки были идиотскими на взгляд того, кто никогда никого не любил. Рашель прикусила костяшку большого пальца, наконец, признаваясь себе – Селестен незаметно, но прочно обосновался в ее сердце. И она страшно ревновала его, но не к другим, а к самому себе – такому отстраненному и эфемерному. Любить Антареса с его вечными кошмарами и паранойей было чертовски сложно, но невыразимец был земной, реальный, а Эмме будто клок тумана все время ускользал и постоянно смотрел вскользь. Именно поэтому девушка впустила в себя Тьму, чтобы наконец-то сфокусировать его взгляд на себе.

+1

11

В каком-то дальнем провале времени, гораздо глубже в трясине прошлого, чем любые "однажды" и "давным-давно", Селестен впервые вошёл в чужие сновидения, в те времена совсем ещё осторожный и неуверенный. Вошёл, чтобы принести свет и расплести по тонким волокнам чернильного страха чужие кошмары. С тех пор Сказочник не раз становился гостем чьих-то сновидений, но со временем всё реже целью его было спасение и облегчение: напротив, он неплохо наловчился сгущать тучи, с извращённым трепетом взращивая страхи, пока они не делались противоестественно велики, жирны, тяжелы и необратимы. Ему казалось, все эти липкие твари не могут его коснуться. Ему казалось, он, их создатель, неуязвим, но они, похоже, считали иначе. Они, похоже, давно уже пустили корни в его собственном сердце, исчернив его изнутри до слепого мерцания чёрной дыры. От пустоты в груди он сделался лёгким как пёрышко и полагал, что это и есть по-настоящему естественное состояние.
Но теперь, с болезненным изумлением наблюдая за тем, как сворачивается кошмар подобно лепесткам увядающей чёрной лилии, скукоживается, тускнеет и рассыпается прахом, обращаясь взвесью пылинок в солнечном луче, он вдруг ощутил невыносимую тяжесть и тяжесть эта была спасением. Тяжесть эта была тем, чего он полагал будто бы лишён и лишён давно. Тяжесть была жизнью и жизнь была ею - той, что всегда казалась воздушной до невесомости. Яркие цвета разворачивались вокруг неё лепестками шёлковых штук, переливались в сиянии несуществующего солнца. Солнца, которому здесь места не было, но всё же она - нашла.
Она - та, кому суждено было, похоже, превзойти своего учителя, как и положено хорошим ученикам. Фантен мог бы подумать сейчас о том, не наловчилась ли она исцелять сны в тех же мрачных чертогах, что когда-то подарили это ценное умение ему самому, но он был слишком занят своим удивлением, своею тяжестью, болью, жизнью, своим собственным, личным до пронзительных глубин осознанием, что не думал ни о чём вовсе.
Он принял её исцеление, как побег принимает потоки вешнего ливня, всем естеством вытягиваясь ему навстречу.
А затем пришло утро и вместе с утром - пробуждение, а оно принесло то, что он не был готов принять.
- Скажи только слово, и мы уедем отсюда сегодня же. Уедем далеко-далеко, туда, где солнце, подсолнухи и закаты, и никогда больше не спустимся в тот подвал.
Он мог бы произнести это вслух.
Он должен был, пожалуй.
И он, разумеется, не сделал этого. Не потому, что обязан был держать слово, данное потусторонней сущности и не оставлять другим людям решения задач, за которые взялся сам. Им двигало вовсе не благородство, не честность, - экий вздор, господи.
- Я обещал, - шёпот рассыпался по смятому белью сухим серым пеплом невысказанного, - Я обещал ей хорошую цену.
Им двигала чёрная дыра, которая всё ещё зияла на месте сердца.
Она стала бы маяком для Тьмы на самом краю света.

+2


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Прошлое » Offer me my deathless death.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC