Hogwarts: Ultima Ratio

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Прошлое » Measure for Measure


Measure for Measure

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://s6.uploads.ru/6ykDw.gif
La verità sola fu figliola del tempo.
Leonardo di ser Piero da Vinci, Codice M, 58


- дата:
5 февраля 1998 года
- место:
очень законспирированное и строго секретное место встречи - один из заброшенных кабинетов на втором этаже;
- участники:
Blaise Zabini, Lavender Brown;
- внешний вид:
ой, отвяжитесь! Школьная форма.
- краткое описание:
у потасканной Лаванды вчера хватило сил разве что на уверение Дина в том, что бессмысленно умирать она не собирается. Однако у Кэрроу планы с гриффиндорскими не совпадают: он, конечно, отделенную от тела почку на место вернул, и вроде как даже сделал это верно, однако общее состояние Лаванды, на которой Пожиратель отвел душу, оставляет желать лучшего. Лучшего - и пару флаконов неслабого заживляющего, на которое в Выручай-комнате ни времени, ни ингредиентов. И, хотя умельцы и в ОД найдутся, Лаванда точно знает, что лучше одного ее знакомого слизеринца с ее просьбой никто не справится - к чему тревожить тех, кто будет за тебя переживать? Правда, Лаванда знает пристрастие всего семейства Забини бросать в отвары что ни попадя, но, странное дело, совсем не боится умереть при загадочных обстоятельствах. Лаванда - дура.
- примечания:
лексические изыски Браун. Возможно - специфические поступательные движения с мозгом читателей.

+2

2

Гобелен

http://vignette2.wikia.nocookie.net/harrypotterheb/images/e/e4/Trol_Ballet.jpg/revision/latest?cb=20140504161654&path-prefix=he

Варнава подловил Блейза, когда тот возвращался с занятий по Заклинаниям. Гобелен восьмого этажа неизменно привлекал внимание проходящих мимо студентов: каждый нет-нет да оборачивался на Варнаву, чтобы поглядеть, как поживает он и восемь его учеников-троллей в балетных пачках. Забини так и вовсе подолгу задерживался у гобелена, наблюдая за стараниями неуклюжих гигантов присесть в плие. Даже самые дикие танцевальные фигуры находили в нем отклик, так что Блейз был одним из немногих, от кого Варнава и приятели слышали аплодисменты. Они были ему признательны. За возможность время от времени давать представление перед внимательным зрителем Варнава соглашался выполнять для Блейза мелкие поручения. Для Блейза и еще одного человека.
Когда Забини услышал оклик с гобелена, он уже понял, что все его надежды на освобождение и мирную старость пали прахом, а траурная бабочка, одолженная у Теодора поутру, ему не пригодится. Длинная похоронная речь, написанная на салфетках за завтраком, также сделалась бесполезной. Ночь с четвертого на пятое февраля стала, пожалуй, самой приятной в его жизни — еще никогда Блейз не спал так сладко, но сегодня удача повернулась к нему своей непривлекательной частью и разрушила его мечты.
— Чего?! — Блейз обернулся к Варнаве и рыкнул так, что тролли оробело попятились. Только их наставник, не столь малодушный смельчак и новатор, остался на месте. Под его взглядом Забини даже стало совестно — он смотрел на него совсем как мадам Кальперния, когда вместо разучивания музыкальных гамм Блейз с шумом ронял крышку фортепиано и убегал к бразильской жрице. Недовольства на его лице поубавилось.
— Мисс велела передать, что сегодня после ужина ожидает вас на сеновале с рябиновой настойкой.
— А перцовки она не хочет?
— Нет, — теперь укор прослеживался не только во взгляде, но и в интонации Варнавы. Чертов хореограф, подумалось Забини, гиппокамп затопчи тебя и всех таких же чистоплюев. Лаванда стояла костью поперек его горла, и он имел полное право откупоривать шампанское, когда по школе расползалась новость о пытках в кабинете магловедения, после которых одной белокурой студентке совершенно точно не удастся выжить, и злиться, когда оказывалось, что информация ошибочна, а предпраздничное похмелье не оправдано.
— Она в порядке? — спросил Забини после недолгого молчания, за время которого человек чуть более совестливый успел бы десять раз пойти пунцовыми пятнами и дважды провалиться в преисподнюю.
— В плачевном состоянии, — пробормотал Варнава и неодобрительным взглядом проводил удаляющегося прочь Забини. Сегодня этот парень его разочаровал.

Одной пяди во лбу было бы достаточно, чтобы догадаться о смысле послания Лаванды — она нуждается в рябиновом отваре, а принести его следует в кабинет второго этажа. Этот кабинет по удачному стечению обстоятельств пустовал уже три года. Или больше — Забини не мог сказать наверняка; по его мнению, кабинета вовсе не было в замке, пока в нем не возникло необходимости, но то могли быть домыслы, побочный продукт страсти к излишней мистификации. В любом случае он находился в их распоряжении, возможно даже безраздельном, и уже успел получить имя — претенциозное в той же мере, сколь и очаровательное. Подражая недобросовестным героям ведьминских романов, Блейз из года в год приглашал Лаванду на сеновал.
Потребность Лаванды в лечебном зелье говорила, что слухи о ее вчерашних злоключениях были пусть и преувеличены, но верны. Картинам четвертого этажа нельзя доверять полностью. Блейз об этом знал, но все же после того, как вчера опросил нарисованных свидетелей происшедшего, позволил себе принять их показания на веру. Нерациональное действие, но привлекательная перспектива. В случае, если бы Лаванда, как они уверяли, действительно умерла, Забини был бы рад. Но сейчас он не собирался ее добивать: если девушка каким-то образом выбралась, значит, так было надо. Смерть — слишком серьезная материя для Забини, он не собирался с ней заигрывать. К тому же за все время Блейз научился закрывать глаза на то, что голова Лаванды пустая, как свистулька, и теперь мог не только с этим мириться, но и получать от ее общества какое-то странное удовольствие. Так, должно быть, чувствовал себя Джепетто в компании обаятельного полена Пиноккио.
Финальным и одним из самых весомых аргументов в ее пользу стали суеверия. Если бы Блейз был чуть менее по-итальянски предубежденным и чуть более по-английски рациональным, плавала бы сейчас мисс Браун в Черном озере в объятиях кальмара. И плавала бы не первый год.
В то же время Блейз понимал, что Лаванда над ним смеется. Она не сумела удержаться от издевки даже сейчас. Свидетелей, которые сумели бы оценить ее чувство юмора, кроме него не было. Их никогда не было, а если кто и слышал шутки о недвусмысленных зельеварческих талантах одного диковинного семейства, они все равно не могли оценить их по достоинству. А Блейз мог. В этот раз он не сомневался, что обращение за помощью к нему в то время, как в Отряде и без того найдется немало добровольцев, — всего лишь ухмылка на брауновских кислотных губах. И это означало, что ему снова придется ее пожурить.

Им обоим повезло, что у Забини нашлись все ингредиенты для отвара и даже достаточное количество свободного времени, чтобы сварить его, укрывшись от любопытных глаз в туалете Миртл. Зелье еще дымилось, когда он разливал его по порциям — три себе, одну Лаванде. Ту, что предназначалась для Браун, он спрятал в карман пиджака, остальные оставил под присмотром призрака. За работой Блейз уже успел пропустить ужин и теперь опаздывал на встречу. В столь поздний час отъетые студенты по большей части предпочитали находиться в гостиных, а стражи комендантского часа уже не дремали. Чтобы не привлекать лишнего внимания, школьную сумку Забини тоже оставил в туалете, взяв с собой только палочку и завалявшееся яблоко. Последнее предназначалось не для голодающей Браун — Блейз заточил его по пути на сеновал.
Подбросив огрызок под двери кладовой директора Снейпа — если повезет, на запах примчится чья-нибудь кошка и нагадит в коридоре, — Блейз скрылся в лабиринтах между больничным крылом и хозяйственными каморками и вскоре вышел к нужному кабинету. Оказалось, что, несмотря на опоздание, он пришел первым. Забини забрался на один из столов и принялся ждать. Делать это у него всегда получалось плохо, так что к тому времени, когда из-за двери показалась Лаванда, он успел затосковать и встретил ее с таким энтузиазмом, словно она была самим Ноттом.
— Ба, смотрите, кто пришел! — он протянул к ней руки, но вставать навстречу даже не подумал. — Моя дорогая Лаванда! Живая! Благочестивая голубка с золотым сердцем. Мир бы многого лишился в твоем лице, - он пнул ботинком стол напротив. - Садись, расскажи, как дела.

Отредактировано Blaise Zabini (08.10.2015 01:20:52)

+3

3

И не было ни индиговых далей,
Ни уводящих в вечность перспектив:
Все было осязаемо и близко —
Дух мыслил плоть и чувствовал объем.
Максимилиан Волошин

У Лаванды была ужасная привычка связываться с абсолютно не теми людьми. И еще более паршивая – не придавать этой связи ровным счетом никакого значения. Провались все ее социальные контакты в один прекрасный день в тартарары, она бы едва ли заметила. Те редкие люди, на которых у гриффиндорки действительно хватало времени, либо очень долго осмысливали свое счастье, либо молились всем известным богам, чтобы не хватало – но последнее в случае разве что Уизли. Больше на соблазнительную компанию Лаванды особо никто не жаловался, ведь те, кто мог бы, усиленно светловолосой гриффиндорки избегали: трогательные барышни бежали ее лексики, смущающиеся юноши – тактильных замашек, холоднокровные снобы – поверхностности и искренности, а все прочие – бескомпромиссной честности. И, конечно, был еще Забини, который с третьего курса вздыхал, что предпочел бы тоже в свое время избежать ее и всего прилагающегося. Но Лаванда была уверена, что он беззастенчиво врал. По большей части – себе, потому что соврать ей у него бы не получилось: в каждом его слове ей и так виделся подвох, а для полноценной лжи всегда требуется хотя бы частичка веры.
Вероятно, осознание собственной неправдивости не заняло у него слишком уж много времени: сколько бы подвохов Лаванде ни чудилось, а когда Блейз на шестом курсе затащил ее в нечто, больше похожее на викторианскую литературу не слишком высокого класса, явно с бульваров, прогоревших издательств и лавочек товарок (порядочности Диккенса и ответственности Стивенсона там не было совсем, а морализаторством сестер Бронте даже не пахло, хотя иногда мелькало уайльдовское острословие), блондинка позволила себе ухмылку, потому то ей показалось, что ее постоянный визави сообразил-таки, что к чему. Но где-то за разгадыванием бесконечных кодов и расшифровкой секретных посланий, атрибутикой, бижутерией и поисками места – если все итальянцы имели привычку устраивать своим любовницам подобные прелюдии,  то гриффиндорке было бесконечно странно, как это Венеция не потонула раньше – Лаванда успела подзабыть, чего, собственно, сама от него хотела. Поэтому, оказавшись пятого февраля в очень тайном кабинете на втором этаже, в котором, впрочем, пыли было больше, чем тайны, в ответ на его энтузиазм и обычную арлекинскую радость приветствовала его непреклонным:
- Не дождешься. Если хочешь от меня избавиться, придется самому. – Вообще-то, Лаванда целых два курса пребывала в уверенности, что одним темным вечером Забини убьет ее как-то особо извращенно, даже написала завещание, в котором оставляла Парвати своего карликового пушистика. Но время шло, а угрозы не становились разнообразнее, зато каждый раз Лаванде удавалось обнаружить в них новую порцию мазохистского удовольствия; однажды, в порыве расстроенного желания послать все в задницу, гриффиндорка обменяла свой секрет на тот, что узнала когда-то давно в чужом доме. Не осознавая, что творит, несколько лет назад Лаванда сделала глупость, откликов которой теперь стоило ждать. Оставалось радоваться хотя бы, что Забини все еще позволяет пользоваться своими услугами – иногда удавалось повеселиться вместе с ним, в особо удачные дни и за его счет. Но вместе с трагическим окончанием шестого курса Лаванда с удивлением обнаружила, что Забини, как и все прочее очень прошлое и очень лавандовско-девичье, отодвинулся для нее куда-то почти в небытие; она вспоминала о нем, когда ей было нужно диковинное зелье или замысловатая безделушка, и тот привычный трепет, шелестящий, как и его имя учителя Мерлина, ощутимый только губами, заменила рутинная нужда. По правде сказать, из всех случившихся перемен больше всего Браун хмурилась именно от этой – прочие изменения она в себе культивировала.
- Садись, расскажи, как дела. – И она села. Приземлилась прямо напротив, неубедительно пытаясь скрыть, что ей больно шевелить правой рукой и совершенно невыносимо поворачивать голову налево. Но кого-то внимательного мог насторожить уже тот факт, что Лаванда была одета в обычную школьную форму со своей юбкой на шесть сантиметров короче, и даже не удосужилась придать губам привычный оттенок перезрелого пиона. В общем, большим риском с ее стороны было разве что явиться голой; но это едва ли удивило бы Блейза.
- Разве твои портреты не все тебе рассказали? – удивительно, что она так хорошо изучила его любовь к любого рода информации. По этой же причине Лаванда не воспользовались маленьким очаровательным кулоном, висящим на груди под блузкой, а предпочла Варнаву – ну разве можно не испытывать его терпение, тем более, что он не слишком терпелив? Лаванда выдержала паузу, пытаясь заново изучить давно знакомого собеседника и заодно вспоминая, почему была так заинтересована в их встречах.
Забини был всем тем, чем боялись быть все остальные – вместе или по отдельности. В её и без того непредсказуемой жизни он служил элементом крайне нестабильным, как радий или полоний, в любой момент грозивший взорваться смертоносным фейерверком. Он делал её, и без того тошнотворно лёгкую, совершенно невесомой и вместо того, чтобы заземлять, устаканивать, пинал куда-то в стратосферу. В его обществе она чувствовала себя то ли под игристыми пузырьками шампанского, то ли под тяжёлыми маггловскими наркотиками; в её случае он был до ужаса отражателен, и через него она глядела на свои отношения со внешним миром, обнаруживая одновременно свою с Блейзом похожесть. То, чего другие и предположить не могли, они вдвоём знали интуитивно – об наполняющей мир истине, о силе, что сильнее разумного, и там, где рациональный разум с его тягой к логическому и острой нуждой в причинно-следственных связях давал сбой, их интуитивное ощущение выигрывало гран-при. Но вместе с тем они оба отличались ужасающей тягой к эмпирическому постижению, к беспрекословном у опыту, словно то, что они не ощутили и не познали, не могло существовать в мире. В отличие от всех её знакомств, возможно, лишних, но, безусловно, сознательных, Блейз был бессознательным, существующем независимо от её желаний, тянущемся за ней следом – результатом ее поверхностной глупости, каким-то неотвратимым и, должно быть, определенным свыше тем самым Богом, про которого порой так страстно трепался и в существование которого, наверняка, ни на секунду не верил. Он вообще ни во что не верил – кроме того, разумеется, что можно было бы подвергнуть отрицанию; отрицать Забини умел, просто находясь в помещении. Отрицание его при том было не негативной энергией, призванной уничтожить отрицаемый объект, и совсем не обязательно характеризовало что-то как нечто плохое, неудачное – Забини просто всегда стремился к высшей материи – жизни – и достиг в этом немалых успехов, а потому все прочее в его присутствии делалось незначительным, совершенно ненужным, следовательно, автоматически подверженным отрицанию. На практике же Блейз ни разу на её памяти ни от чего не отказался: не было в этом мире опыта, который пришёлся бы ему не по вкусу. И Лаванде даже не было удивительно, что она попала в поле притяжения этой планеты, наверняка, однажды разлетевшейся на сверхновую. Даже сейчас она не могла относиться ко всему этому скептично, и чем дольше пялилась на Блейза, тем явственнее возвращалась к этому идиотскому чувству, еще более иррациональному, чем все ее прочие.
- Мне очень нужно зелье, Блейз, - измученно выдохнула Лаванда после длительного молчания, прекрасно помня, что он ненавидит молчать. Ей вдруг сделалось грустно, стоило протянуть руку за желанным пузырьком, и на несколько секунд захотелось вернуться к той Лаванде, которую она отрицала с начала седьмого курса, которой позволено было существовать только ночью, подальше от Выручай-комнаты. Наверное, зря она явилась сюда одна.

+2

4

Расслышав вопрос о картинах, Блейз поднял взгляд к потолку, словно надеялся рассмотреть там лик Господа, пин-ап колдографии или ответы на завтрашнюю контрольную.
— Ты же знаешь этих акварельных негодников, — отозвался он и покосился на Лаванду с разочарованием, что притаилось в глубине левого глаза. По его мнению, акварельных негодников она знала в той же степени, что и алгебру, то бишь при необходимости могла хлопнуть ресницами и списать, но без посторонней помощи дискриминант вычислить была не в силах. С другой стороны, существовала вероятность, что математика и вовсе обошла ее стороной — не всякий волшебник мог похвастаться Джакомо в личных наставниках. Любопытство защекотало нос; вместо того, чтобы продолжить распинаться о причинах, по которым портреты порой обманывали, Блейз задумал сочинить задачу:
— Если Дин подарит тебе двадцать пять шифоновых шарфов, Парвати смастерит двенадцать жаккардовых шляпок, а Шимус отнимет по пять шарфов и шляпок для выступления на травести-шоу, сколько милкшейков Фортескью ты сможешь купить на деньги, вырученные от продажи оставшихся подарков? — он затих, подсчитывая ответ, но сбился, когда начал перебирать в уме ассортимент кафе. С мороженого Косой Аллеи его мысли плавно перетекли на восточные сладости и карамелизированных кузнечиков, по которым он тосковал с восьми лет. Оттуда они перебрались на глазированных светляков, затем он и вовсе припомнил скорпионов с коричной начинкой. Блейз вздохнул, в сердцах поминая пресную английскую кухню, дурное пристрастие матери к европейским мужьям и клубничные наполнители. Тем временем пауза успела затянуться и даже оказаться неверно истолкованной.
Лаванда поделилась нуждой и потянулась к его карману; он поднялся с места и принялся курсировать по кабинету.
— Зелье-зелье-дребезелье. Тебе кто-нибудь говорил, что naturale — не твой стиль? В обычное время ты напоминаешь белую версию Селестины в период ее дебюта. Слышала альбом "Ты срезал мой бубонтюбер, но не украдешь мой котел". Чудо, что за альбом! Сейчас у тебя с ней нет ничего общего. Ты больше походишь на Лоркана д'Эата.
Промычав нехитрый мотив, Блейз не сумел совладать с сокрушительной силой эстрадной музыки и запел:

Звезды падают с небес,
И все из-за тебя.
Луч луны на твоем лице,
Он чувствует, что нашел себя.

Ведь, может, детка,
Я бы хотел выпить тебя.
Хотела бы ты, чтобы я выпил тебя
Под лучами луны?

Каждая новая строчка раззадоривала Блейза все больше; ко второму куплету он переместился к Лаванде за спину и, воодушевленный полувампирскими рифмами, укусил ее за шею. Оказалось, что укусы не так романтичны, как описывают их песни на радио, — отплевавшись от забившихся в рот светлых волос, Блейз вновь предстал перед девичьими очами и продолжил:

Детка, детка, может мне украсть тебя,
Чтобы почувствовать тебя?
Может, тебя это излечит,
Если я сделаю переливание.

Единственное, о чем сожалел Блейз, раскланиваясь под собственные аплодисменты, так это о том, что в этот раз ему не вторил голос Теодора. С ним всякий кавер становился лучше.
— Моя мать с четырнадцати лет держит его портрет над кроватью. Спальни меняются, кумир остается. Однажды он даже выступал на моем дне рождения. Кажется, это было в Бразилии, мне исполнялось десять. Вживую у него такие же высокие скулы, как на портретах. И это обещание греха в глазах. До сих репетирую его взгляд перед зеркалом.
Тема Лоркана была неисчерпаемой — Блейз знал это по опыту, однако в той атмосфере, которой обеспечила пыльный класс болезная Лаванда Браун, все шло не по правилам и приедалось слишком быстро. В первую очередь, конечно, ему приелось ее выражение лица распятого Иисуса.
— Хочешь, я расскажу тебе о том дне, когда зарезал первого петуха? — поинтересовался он лишь затем, чтобы сбить ее с толку.

Отредактировано Blaise Zabini (21.03.2016 10:50:10)

+4

5

Вопреки всякой логике наравне с чувством перманентной подозрительности в Лаванде существует необъяснимое ощущение доверия Блейзу, впрочем, если за рациональное и в общем-то совершенно оправданное отвечает голова, то даже Лаванда, не привыкшая скрывать истину в том числе и про себя, знает, почему ее интуитивно тянет ему доверять: Браун в ладах с правдой, но существуют в ее маленьком мирке, как и в любом другом правиле, исключения, и Лаванда склонна оправдывать тех, кто попадает в этот редкий для нее процент. Как можно всерьез злиться на человека, воспринимающего мир как чью-то неудачную, но все равно забавную шутку? Для Блейза применимо совершенно любое оправдание, и хотя гриффиндорка не верит, что он не со зла и что все к лучшему, убить его совершенно не тянет.
Глупость, нередкая для Лаванда, зверская инфантильность, незрелость, - все это в компании Блейза приобретает совершенно непостижимые масштабы и каким-то образом выходит, что идиотизм у них общий, один на двоих. Это единственное, что их объединяет, но Лаванда кажется, что и этого слишком много – чересчур отчетливо она ощущает эту связь, чтобы нивелировать ее до пустяка. И точно так же, как Забини является исключением из первого правила, подтверждает он и несостоятельность второго: Лаванда и себе никогда не врет, но откровенно заблуждается по поводу слизеринца целых шесть лет. Не пойми почему, без видимых на то причин, без всяких оснований (если не считать того, конечно, что он прекращает перечислять вслух способы, которыми можно убить тех, кто не держит язык за зубами) эта бесстыжая сволочь в определенный момент делается значительной, и это, пожалуй, первый раз, когда блондинке действительно стоит его избегать, но по странному стечению обстоятельств первый же, когда она не против совсем с ним встретиться; в начале шестого курса Блейз перестает пугать ее вслух и начинает пугать всерьез – он делается милым, и Лаванда точно знает, что ничего хорошего или хотя бы приемлемого или по крайней мере терпимого из их изменившейся формы общения не выйдет.
Ей следовало бы послушать если и не богатые на догадки мозги, то уж совершенно оправдывающую себя ведьминскую интуицию. В конце концов они оба знали, что она предсказательница.

***

Лаванде частенько приходилось бывать центром внимания, она даже не пробовала делать вид, что это не так – не из-за внутренней наполненности, так из-за внешней яркости. Тот факт, что в пыльном классе она могла позволить себе выглядеть как замученная викторианская жена, был полностью заслугой Забини – его каждый раз случалось так много, что от себя Лаванде можно было отдохнуть. Если бы девушка задалась вопросом, почему Забини находит ее компанию хоть сколько-нибудь интересной, она бы неизбежно пришла к выводу, что Забини находит интересным себя в ее компании. К счастью для самооценки гриффиндорки, постичь Блейза обыкновенным бессознательным не получалось, а анализировать Лаванда была не склонна. Вероятно, это сохранило львиную долю ее нервов и то приятное, что иногда было в их коротких рандеву.
- Это ты меня сейчас отругал, что я не расстаралась ради твоего извращенного чувства прекрасного? – уточнила девушка, провожая Забини взглядом и с сожалением опуская руку. Лаванде, пожалуй, не стоило быть такой унылой – кто знает, почему Блейз желал ей помогать, может, он считал ее забавной и интересной, а она в таком случае этим своим явлением могла все испортить, ведь раньше за унылостью замечена не была. Но кровь настолько отлила от ее аппетитных во всех смыслах щек, что ни одно косметическое заклинание ей бы не помогло; желания шутить и развлекаться у нее сейчас тоже не было.
Слизеринец, впрочем, уже удалился в чертоги своего воображения и устроил импровизированный концерт. Хотя Лаванда никогда не могла понять, когда наступал момент импровизации, а что было домашними заготовками – Забини вполне мог репетировать перед зеркалом.
- Ай, - возмущенная неожиданностью, вскрикнула Браун, потирая шею. – Черт знает что, совсем двинулся. – Блейзу, может, и показалось, что это жест образный, но блондинка ожидала увидеть на пальцах кровавый след от укуса – ей почудилось, что это было больно. Но едва ли бы он ей поверил, если бы она озвучила. Забини явно был в настроении дурить и ее страданий не разделял. Он, до сих пор окруженный своим привычным миром, едва ли теперь мог понять ее, даже если бы предпринял попытку. Лаванда не хотела быть занудой, не хотела объяснять, что все вдруг резко поменялось, что все серьезно теперь – она не хотела что-то ему доказывать, нарушать обычное течение их коротких диалогов, поэтому пришибленно молчала, словно только сейчас сама поняла разницу. Забини со своей неряшливой клоунадой выбивал ее из равновесия мощнее всех заклинаний Кэрроу – с ним бороться она не могла, против этого не было оружия.
- Хочешь, я расскажу тебе о том дне, когда зарезал первого петуха? – Лаванда прекрасно знала, что Блейз может так целый день, ему даже дышать было необязательно, неисчерпаемый, неугомонный, совершенно равнодушный. В какой-то момент в висках больно стрельнуло, и Лаванде показалось, что она сейчас разревется: почему, почему ему решительно наплевать? Но в следующую секунду Лаванда догадалась, что и она не пример сочувствия и никогда не была с ним хотя бы добра; душевные ресурсы ее были неисчерпаемы, бесконечны и почти так же неиспользуемы. Ее поверхностная незаинтересованность в человеческой душе, в самой сути, ее любовь к веселому и интересному, шумному и яркому – она совершенно точно была увлечена им, влюблена в то, что он услужливо подсовывал ей под нос. Привыкшая очаровываться, любящая любое положительно окрыляющее ощущение, могла ли она пропустить мимо себя хоть одну из тех загадок, очаровательных побрякушек, интригующих тайн? Какая бессмысленность действительно тратиться на то, что тебе никогда не станет дорого, - думала Лаванда, не понимая, что дорого лишь то, во что ты вкладываешься. Вещи не становятся ценными сами по себе, ценными их делают люди: все то чувства, что они привносят, все те мечты, все воспоминания и надежды. Глупая лирика, от которой впору хохотать, но блондинке захотелось сжаться в клубок и просить прощения, пока хоть кто-нибудь не простит ей ее невежество, эгоизм. Ужасно глупая, стыдная мысль, вызванная чужой похожестью. Равнодушная клоунада в ответ на такое же несерьезное равнодушие. Серьезно, они одинаково безразличные?
- Хочу, - зачем-то кивнула Лаванда, взглянув на него в упор. Она не обнаружила в нем ничего нового, ничего незнакомого, лишь мелькнувшее ощущение в глубине себя, мало, впрочем, относящееся к самому Блейзу. Кажется, она обречена все-таки быть унылой. – И раз это так важно, обязательно буду Селестиной в следующий раз. Может, даже чуть лучше, - в лучших своих традициях подмигнула девушка. Она в прошлом никогда не упускала случая быть лучше кого-то. Именно это желание заставило ее оторвать задницу от парты, спуститься на ноги, чуть пошатываясь, и, шагнув к Блейзу, заинтригованно поинтересоваться:
- Это наверняка была среда? – В среду Лаванда имела глупость узнать страшный секрет. В среду рассказала свой.

+2


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Прошлое » Measure for Measure


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC