Hogwarts: Ultima Ratio

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Прошлое » pécheur a toujours peur


pécheur a toujours peur

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

- дата: 20 января 1998 года;
- место: апартаменты Фантена в Хогвартсе;
- участники: Lavender Brown, Celestin Malfoy de Fantin, Seamus Finnigan;
- внешний вид: пусть будет в первых постах;
- краткое описание: новый коварный план по досаждению Пожирателям в Хогвартсе требует от партизан из Выручай-комнаты отменной храбрости и находчивости: они решили сварить зелье, но один из ингредиентов редок и не нашёлся в запасах Слагхорна, которые они давно уже освоили. Разумеется, у противного француза он есть. Они не так уж бесшабашны: план продуман, охранные заклятья отслежены, способы и снятия заготовлены, Шимус справится. А соблазнительная Лаванда, конечно, отвлечёт заморского гостя, ведь, говорят, он ни одной юбки не пропускает, правда, до сих пор так было только со слизеринскими, но чем гриффиндорская плоха?
По закону жанра в этом безупречном плане есть провальные места. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Что-то пошло не так.
Иначе мы бы не открывали отыгрыш.
Лаванда, соберись. Пришло время ответить за свои прегрешения.[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/6-Lt1x7jwzma.png[/avatar]
- примечания:
[audio]http://pleer.com/tracks/1723886Oanh[/audio]

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (12.02.2016 13:55:53)

+4

2

Было бы странно, если бы он не оставил стража  на своих запасах. Нет, честное слово, даже для него это было бы странно: всё ж таки в этой школе то и дело случается нечто этакое. Шармбатону одного стандатного хогвартского дня хватило бы, чтоб весь последующий год он обсуждался. И среди всей этой умопомрачительной ерунды очень не хотелось бы остаться без самого необходимого. Вернее, почти самого необходимого. Не самого, но очень даже необходимого.
Зелья, они, знаете ли, бывают на все случаи жизни, но только при условии, что в наличии есть все нужные ингредиенты. А магическая Британия в таком состоянии, что, проворонь шкуру бумсланга - и придётся за нею наведываться во Францию, что вовсе не всегда умещается в распорядок фантеновского дня.
Так вот, было бы странно, и всё же стража он не оставил. Потому что странности Фантена были, в общем-то, столь обширны и неисчислимы, что в отношении его персоны странностью казалось бы нечто логичное и адекватное, присущее большинству нормальных людей.
Он не запирал своих комнат и в Шармбатоне, справедливо полагая, что "алоомора" доступна любому первокурснику, располагающему волшебной палочкой и мозгом, а нечто более изощрённое ставить смысла нет, ибо суицидальными наклонностями студенты не страдают.
В Хогвартсе страдали: это, наверное, было вполне объяснимо в условиях почти военного положения в школе и самой что ни на есть натуральной войны за её стенами. Студенты прятались непонятно где, вели партизанскую подрывную деятельность и ставили палки в колёса новым преподавателям. Селестену покамест не особенно доставалось: вероятно, дело было в том, что он не преподавал, или в том, что он не применял на студентах "Круциатус" (а Пенелопа Клируотер - не студентка), или в том, что он был им не интересен, и слава Мерлину.
Чтобы пересечь комнату, предшествующую спальне, по стенам уставленную книгами от пола до потолка, ему обыкновенно требовалось три шага, но в этот раз Селестен замер, не сделав даже второго, так как перед ним выросло точно из-под земли недвусмысленное препятствие в виде девушки, которой он прежде не видел.
Нет, не видел совершенно точно. Он бы не забыл - такие не забываются.
- Мадемуазель, - озадаченно произнёс Фантен, рассматривая незваную гостью с любопытством и беззвучным смехом, - Вам не кажется, что для консультации по зельеварению или французскому языку час слишком поздний? - смех уже просачивался в интонации, - Я понимаю, что моя гостиная похожа на библиотеку, и я даже с удовольствием дал вам почитать пару томов наиболее очаровательных сказок из тех, что есть в моей коллекции. Но давайте мы договоримся на визит в другое, более удобное время?
Помолчав, точно раздумывая, он вдруг зевнул - широко и убедительно, - не забыв, впрочем, прикрыть рот ладонью.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (30.10.2015 23:23:43)

+2

3

…растерянность ее не была долгой потому еще, что ситуацию срочно требовалось спасать, и через двадцать секунд Лаванда со всей грацией, на какую была способна, шагнула к профессору и остановилась в зоне досягаемости, осев на левом бедре и откинув пшеничные волосы за спину.
- В зельях меня привлекает разве что Амортенция, языки мне никогда не давались, а в сказках я нахожу одно лишь расстройство и полнейшее несоответствие действительности. Она, знаете ли, скучная, наша с вами действительность. Не правда ли, профессор? – подтверждая его сонный зевок, поспешила увериться Лаванда. Поспешила, точнее, разувериться. Ну и влипнуть заодно.

Десятью минутами ранее.

План был простой и понятный даже пятикурсникам, отважно вызвавшимся проникнуть в хранилище французского профессора Зельеварения самостоятельно. И пусть пятикурсников не пустили, но сам тот факт, что схему освоили Лаванда с Шимусом, говорил во многом за простоту плана. Шимус, правда, обладал удивительной способностью свободно ориентироваться в горячей ситуации; Лаванда обладала чисто женской интуицией и служила гарантом того, что горячая ситуация обязательно случится и таланты пригодятся Финнигану стопроцентно.
Поэтому вечером двадцатого января парочка гриффиндорцев оказалась в ситуации, которая не сулила им никаких бед: над снятием возможных охранных трудились несколько дней лучшие умы Выручай-комнаты, отрабатывавшие с Шимусом пассы палочкой; с Лавандой, от которой требовалось стоять на стреме и заболтать любого внезапно появившегося до потери пульса, проводили тесты на внимание, сводившиеся, впрочем, к вопросам из разряда «что было надето на Паркинсон за завтраком в четверг?» - четыре дня и восемнадцать часов спустя парочка супер-шпионов была готова к заданию на все двести процентов.
Поэтому, когда для отпирания профессорских покоев хватило одной незадачливой Алохоморы, гриффиндорцы замерли в нерешительности и шоке прямо на пороге.
- Он что, больной? – изумленно вылупился Шимус на блондинку с помадой цвета перезрелой вишни на губах – Лаванда выглядела так, словно словосочетание «боевой макияж» понимала буквально. Только у нее к этому еще прибавилась «боевая экипировка», за которую ее пытались отругать, но которую Лаванда сохранила одним метким аргументом в пользу того, что у стен нет ушей и на ее звенящие браслеты заклинания точно не отреагируют. Дин буркнул что-то про какие-то там золото-детекторы или что-то вроде того, но Лаванда не поняла.
- Он француз, тыковка, - лениво объяснила девушка Шимусу, лопнув плотный пузырь из жвачки, и толкнула дверь в профессорские комнаты. – Кто знает, что у этих картавых в голове. Может, они вообще двери запирать не привыкли. Мало ли, им нравится, когда смотрят, - интригующе вздернула бровь Лаванда, и Финниган недовольно цыкнул, прекрасно поняв, что она имела в виду. А затем вытащил палочку и проверил помещение на предмет охранных чар – в комнате, похожей на библиотеку, ничего подобного не оказалось, и гриффиндорец продолжил манипуляции. Лаванда тем временем, памятуя свою миссию, внимательно осмотрела помещение – и следующие восемь минут потратила на изучение названий книг на первой полке. Их здесь было великое множество, и едва ли бы ей хватило времени на каждую из них.
- Впрочем, может, и правда больной, - пробурчала себе под нос Лаванда, припоминая все то, что успела зазубрить о месье Фантене.
- Обезвредил, - тем временем оповестил Шимус, показываясь из-за боковой двери в спальню. – Охранные все-таки были на запасах. Говорил тебе, все французы – те еще лисы, - назидательно припомнил юноша.
- Я все равно могу их слушать целый день: bonjour, au revoir – очаровательно же, - Шимус в ответ на это выдал что-то маловразумительное и скрылся за дверью, оставив Лаванду наедине с книгами. – Что ты там возишься? – через несколько минут копаний осведомилась блондинка.
- Хочешь попробовать разобраться в этих бесконечных банках в этом бездонном сундуке?
- Так и знала, что стоило взять Невилла.
- Подожди ты. Тут все вообще очень странно. Ты имеешь представление, что такое trèfle des montagnes*? – Звук был такой, словно Шимус собрался разбить одну банку о другую, но вместе с этим слух Лаванды уловил что-то еще.
- Нет, но я точно знаю, что кто-то идет, - пропела Лаванда с видом исключительно обреченным: разведка говорила, что месье в это время еще не должен бы вернуться в свои покои, но в этот раз у него, кажется, поменялись планы. В придушенном восклицании Шимуса «Лаванда!» отразилась и ее паника тоже; но вместе с тем было там и что-то предупреждающее, опасливое, словно гриффиндорец испугался не столько того, с чем придется столкнуться ей, а того, с чем столкнулся сам. Можно было решить, что из сундука со склянками высунулась Гидра. Впрочем, глухой звук падения свидетельствовал, скорее, о том, что высунулось хитрое охранное, поразившее ее сокурсника в самую голову.
Не успела Лаванда даже про себя подумать: «Твою мать!» – как на пороге уже возник профессор Зельеварения собственной персоной…

…стоя в непосредственной близости к мужчине, оказаться близко к которому Лаванда сегодня и в любой другой день не планировала – кем бы она ни была и каким бы легким нравом ни обладала, но спать ни с одним из своих английский профессоров она даже не помышляла – Браун думала о том, что юбка у нее на шесть сантиметров короче полагающейся по регламенту длины, губы в четыре раза ярче, а в спальне валяется оглушенный Шимус. И неизвестно, что подстегивало ее больше: уверенность в себе или страх, что их план раскроют.

*горный клевер

Отредактировано Lavender Brown (09.11.2015 01:27:38)

+3

4

Как бы то ни было, а наличие совершенно неожиданной, не менее забавной, занятной и что скрывать, весьма привлекательной гостьи в его апартаментах в столь поздний час если не указывало на то, что действительность в силах потягаться со сказками по части нескучности, то по крайней мере обещало французскому профессору вечер чуть менее спокойный и тоскливый, чем он мог бы рассчитывать, пока не переступил порог. Если бы, конечно, французский профессор был склонен вообще на что-то в своей жизни рассчитывать.
- Глядя на вас, мадемуазель, я склонен не согласиться, - усмехнулся он, приподнимая бровь, - Слова ваши загадочны, но, как ни бьюсь, загадки я не чувствую - скорее шараду из числа тех, что разгадывают непременно надев на голову смешной колпак и нацепив галстук-бабочку в виньетках и бобрах...
Селестен прищурился, делая шаг в сторону в намерении обойти гостью - или скорее демонстрируя это намерение в ожидании ответных действий.
- У меня, как назло, ни колпака, ни бабочки, но я обещаю не заглядывать в список ответов в конце этого сборника шарад, - он поднял руку и бесцеремонно коснулся светлых локонов девушки, провёл ладонью сверху вниз и намотал прядь на палец, - Если вы сохраните интригу и будете столь же занятны. Обозначьте правила, ограничьте круг вопросов, - он почти смеялся, разглядывая её - нет, не раздевая взглядом, скорее изучая как занятную иллюстрацию в новой книге сказок, - Может быть, я должен задавать вопросы, подразумевающие односложный ответ? "Да", "нет", "измените формулировку"? Может быть, нельзя называть чёрный и белый цвета? Может быть, упоминать имена?
Наконец, Фантен рассмеялся и снова сделал шаг в сторону - вновь точно пытаясь обойти гостью, но не завершая намерения. Он почувствовал, что натянул под её ногами канат - достаточно прочный и толстый, чтобы балансировать на нём, используя природну смекалку, и он знал, что она тоже это понимает. Для чего он это сделал, ему пока что ясно не было - но такого рода догадки нередко приходили в голову француза уже постфактум, когда результат его спонтанных действий оказывался налицо. Или вовсе не приходили - когда спонтанность его имела целью и причиной одну лишь спонтанность, как правило подтверждая неоднозначность любого его поступка.
В Шармбатоне ничего подобного с ним не случалось: удавалось оставлять все намёки и полунамёки за дверью своих апартаментов, остававшихся неприкосновенными для любых желающих нанести неурочный визит. Англичане всегда казались Селестену более скованными, чем французы, но, похоже, и здесь существовали свои исключения. Но скорее - была некая причина, куда более серьёзная, чем можно было бы предположить, глядя  в эти лазурные глаза, более серьёзная, чем девушка, которую эта причина толкнула на столь отважный поступок. И, наверное, она была гриффиндоркой.
- Если я проиграю, отдам вам любую вещь в этой комнате, - прищурившись, он понизил голос, - Конечно, возможно, что я решу не отдавать её, и тогда завтра, проснувшись в своей постели, вы вовсе не вспомните о моём обещании, но сейчас я не припоминаю того, что не смог бы отдать столь очаровательной гостье. Но если я выиграю, мадемуазель, если догадаюсь, какое наказание вы выбираете для себя? - в голосе его проскользнул металлический трепетный звон резко отпущенной тонкой струны.
Он шутил, конечно, но грань между шуткой и её полным отсутствием в случае Селестена де Фантена была столь же размыта, сколь все прочие грани.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (15.11.2015 13:36:36)

+1

5

У Лаванды как не было плана пять минут назад, так и не появилось, спустя еще пять. Благо, все это время профессор болтал, что-то там уже придумав за нее. С тех пор, как Лаванда услышала глухой звук удара гриффиндорской головы об недружелюбный пол, изобретательность ей отказала; она все думала, что вот-вот сейчас Фантен обогнет ее и направится прямиком в спальню, где и обнаружит тело, благодаря которому выяснится, что особенного интереса к чужой культуре, языку или даже способам варить Амортенцию мисс Браун не питает. К счастью для Лаванды, все, что она знала о французах – а знания эти ограничивались любовью картавого населения к соусам, деликатесам, беспричинным и беспорядочным половым связям, символическим стишкам, бесконечной дележке земель с матушкой Великобританией и крайней степенью изобретательности во всех этих вопросах – оказалось правдой; во всяком случае, именно там, где говорилось об изобретательности – как раз это Лаванду и волновало.
Первостепенной задачей было выжить. А так как логическая цепочка в голове Лаванды сводилась к следующему: Фантен шагнет в спальню, обнаружит Шимуса, догадается, что белокурая гостья его сообщница, отвесит им выговор и, может, парочку проклятий, отправит на отработку к Кэрроу или куда похуже, а уж там их убьют, если он сам это дело не успеет первым, - правильно было бы профессора в комнату не пускать. Когда профессор сделал шаг в сторону, собираясь, видимо, ее обойти, Лаванда неожиданно порадовалась длине собственной юбки. У Браун не было совершенно никаких преимуществ перед остальными студентками Хогвартса: ни особого ума, ни фантастических успехов в социальных начинаниях типа школьных кружков, ни особых талантов, ни происхождения, ни несметного богатства, - кроме того, пожалуй, что Лаванда была хорошенькой. И так активно этим пользовалась, что даже те, кто не находил ее хорошенько, в результате все равно склонялись к мнению, что она хорошенькая. Впрочем, это слово отвратительнее всех прочих передавало суть: хорошенькой Лаванда последний раз была курсе на третьем, а все то, что так нравилось подавляющему большинству обитателей замка, лежало как раз за гранью хорошести.
Пожалуй, главным секретом бесталанной Лаванды (а в хранении секретов ее белокурую голову никто заподозрить не мог, поэтому об этом так же мог легко узнать любой желающий), при условии, что и ей перепала небольшая толика того, что в собранном и полноценном виде зовется как раз талантом, была все же проницательность. То ли от великого опыта, то ли от врожденной интуиции, но Лаванда редко путалась в людях – обычно ей просто незачем было копать глубже определенной породы, она ж не искатель золота на Диком Западе. Однако французская готовность профессора к любым волнениям днем и ночью даже привыкшую Браун поначалу выбила из колеи. Ничего не понимаю. Чего этому витиеватому от меня надо? Выучил язык. Какая формулировка? Мордред, если ты сейчас меня отсюда вытащишь, я клянусь, что буду хорошей, перестану укорачивать школьную форму и забирать у первокурсников сладости. Моргана всемогущая, кто-нибудь, расшифруйте мне все это! Ну что за блядство? Так как голова у мисс Браун готова была взорваться, она просто хлопала глазами и посылала профессору томные взгляды, продолжающиеся уже ни одну минуту, настойчиво пытаясь прогнать из своей головы видение Нотта в колпаке и излюбленной бабочке, будь она неладна. Но тот факт, что профессор проявлял интерес, не торопился уходить и находил ее общество занятным, заставил Лаванду напрячься и еще раз прогнать все эти слова у себя в голове. Правда, когда смысл для нее сложился, она готова была молиться Слизерину, лишь бы больше не слышать французского акцента: если он решит еще что-нибудь выяснить, она позорно дезертирует, бросив Шимуса на произвол судьбы в спальне.
- Никаких вопросов, - произнесла она, следя за тем, как ее пшеничный локон проскальзывает через длинные пальцы. Неудивительно, что стоило только делегации из Шармбатона объявиться в Хогвартсе, множество женских сплетен тут же стало курсировать вокруг фигуры Фантена: с викторианских времен английские барышни сохранили монополию на буйную фантазию, так как в реальности с ними мало что приятного происходило, и по сей день, как только в поле их зрения вырисовывался субъект, хоть отдаленно напоминающий пресловутого мистера Дарси или потасканного мистера Найтли – опционально – да хоть Кромвеля, женщины маленького острова тут же бросались уверяться к своей к нему страсти. Лаванде, к счастью или горю, фантазии по большому счету заменяла злополучная реальность, но оценить Селестена де Фантена с головы до ног это ей все равно не мешало (еще бы больше Лаванда оценила его, если бы была поклонницей Дюма – тогда бы в ее голове вместо сухого, но богатого душой Дарси родился образ какого-нибудь графа Анжуйского или де Бюсси, безусловно, подходящего профессору гораздо больше сдержанного английского джентльмена). И, в общем-то, Лаванда сразу поняла, что для профессора не будет жалко самой короткий юбки. Он был, как описала бы его почти любая барышня в восторженном письме, статен и высок – настолько, что многим студенткам не помешало бы заменить школьную обувь на плоской подошве на внушительные каблук и платформу, чтобы вблизи рассмотреть главную фантеновскую достопримечательность. У профессора были совершенно не обыкновенные глаза, и пусть Лаванда привыкла, что у абсолютно каждого есть неповторимо-завораживающий взгляд, глаза Фантена приглянулись ей сразу же: болотно-маслянистые, примечательные, медленно-притягивающие и отталкивающие в одно метафорическое прикосновение к радужке. Казалось, стоило коснуться смысла за ними – ты на другом конце комнаты. Он всматривался в нее внимательно и не казался таким же грезящим наяву, каким обычно его заставала наблюдательная Лаванда в Большом зале. И можно было бы отвести от него глаза, уставиться в любую точки в комнате, в определенный момент даже захотелось, но Лаванда никогда не была той, кого могла напугать человеческая природа. Она понимала, но, не отличаясь повышенной эмпатией, умудрялась не зацикливаться, не ассоциировать, но пропускать все мимо себя, принимая как-то сторонне, а потому и глаза Фантена пугали ее не слишком, и через пару секунд ее ладонь легла на профессорские пальцы, устроившие завивку ее и без того кудрявым локонам.
- Я, видите ли, терпеть не могу слова, - понизив голос до почти интимного шепота, ответила Лаванда. К словам девушка и правда относилась что называется «оторви и брось». Она могла разбрасываться ими на каждом шагу и нещадно портить репутацию причастным, могла даже чисто по-женски пообещать и забыть про обещание – слова для нее прикреплялись к ситуации и несли ценность только тогда, когда действия были не менее важны, ведь гриффиндорка была бесцеремемонно-честной и откровенно солгать, зная наперед, что это ложь, случалось ей в ситуациях только крайне безвыходных. И людей Лаванда судила по какой-то своей дурацкой системе. - Моя действительность всего лишь в том, что я здесь. Поэтому вот вам шарада: как вы поймете, зачем я здесь, не задавая ни единого вопроса, не произнося ни звука? Не слишком ли сложный вызов? Потому что я заберу что-нибудь очень ценное в случае выигрыша, я уверена. – Она уловила угрозу, прозвучавшую в предположении профессора, но даже если бы ее можно было этим напугать, пугаться было не время. Когда игра, в этот раз затеянная не Лавандой, в самом разгаре, а достойный игрок перед тобой, трусить поздно. Да и неинтересно. – Мое наказание? – В голове Лаванды пронеслась сцена из того маггловского фильма, просмотр которого они с Парвати в честном поединке отвоевали у Дина и Шимуса, и вместе с фразой «отшлепайте меня, профессор» ей подумалось, дотянется ли она руками до пола, если окажется на коленках зельевара. – Почему бы вам не выбрать его, месье? Если, конечно, я проиграю. - Шимус, голова твоя дубовая! Если ты не умер от черепно-мозговой, я сама тебя прикончу.

+1

6

Любое шоу остаётся занятным лишь до тех пор, пока течёт оно к своей кульминации, не обязательно равномерно, но непременно - безостановочно, единожды поймав и не отпуская внимание зрителя, раз за разом закидывая в озеро его сознания искрящиеся крючки, приматывая, привязывая, притягивая, чтобы в финале захватить полностью - иначе эффект не будет достаточно сильным, чтобы оставить воспоминание.
Селестен прищурился, недоверчиво сдвигая брови. Панический хаос мыслей, вызванный в разуме гостьи его речью, был настолько отчётлив, осязаем, что просто не мог не коснуться его сознания, пусть даже он не лез намеренно в её хорошенькую головку, отложив это на потом: о нет, не в качестве десерта, Фантен лишь подозревал с высокой долей вероятности, что снаружи в данном случае интересней, чем внутри.
Гостья хлопала глазами, обстреливая француза томными взглядами, но этого добра у него была полна коллекционная шкатулка: в Шармбатоне редкая студентка с первого курса не практиковалась в различных вариантах состраивания глазок, и зельевар в списке наиболее удобных с их девичьих точек зрения объектов для обстрела входил в первую десятку.
- Мадемуазель, я рискую соскучиться, - хотел сказать Фантен, - А когда это случится, вы вылетите из этой комнаты так же быстро, как кошка завхоза, которой Горацию вздумалось назначит свидание возле моего камина.
Он уже даже открыл было рот, чтобы озвучить сии соображения, но мадемуазель, скоро и категорично, будто на деле прочитав его мысли, отрезала:
- Никаких вопросов.
Брови Фантена в смешливом недоумении вздёрнулись, поволока скуки, подёрнувшая уже взгляд, рассеялась, когда ладонь девушки легла поверх его пальцев, на один из которых всё ещё оставался накручен её светлый локон.
- Я, видите ли, терпеть не могу слова, - понизив голос до шороха колких мурашек, добавила гостья и взгляд её исподлобья, продиктованный внушительной разницей в их росте, сделался вдруг таким будто бы без нужды, будто она могла бы даже смотреть сверху вниз, оперевшись беспардонно на его плечо, но ей отчего-то не захотелось пока что.
Принимая занятные правила, говорившие как минимум о неосведомлённости мадемуазель по части самых опасных навыков заезжего профессора, Фантен, выпустив прядь пшеничных волос и перехватив тонкие пальцы, сжал их без излишней силы, и голос его, минуя сомкнутые губы, прозвучал прямо в её голове:
- Напротив, - улыбка скользнула по лицу точно серебристая рыбка на мелководье, что тут же тенью скрывается в глубине, стоит её лишь заприметить, - Этот вызов на диво прост, мадемуазель. Глядите-ка, в руках у меня ключ, - подняв свободную руку, он разжал пальцы, демонстрируя пустую ладонь, - Ключ от сундучка, где вы держите самое ценное. И от шкатулки с безделицами. И от платяного шкафа, мадемуазель. Целая связка, даже от той маленькой дверки в конце коридора, которую ни в коем случае нельзя открывать: из замочной скважины сквозит кровью.
Вновь сжав ладонь и опустив её, он наклонился, будто всё это время говорил вслух и теперь решил перейти на отражение её интимного шёпота:
- Вы отведёте меня туда, куда собирались отнести то, за чем сюда пришли, - проговорил он тихо, обдавая дыханием её шею сквозь волнистые пряди, - А если попробуете завести меня в болото, я придумаю новое наказание, и оно будет куда страшней, - выпрямился он резко, точно отпущенная пружина, и посмотрел на девушку сверху вниз с тем же насмешливым интересом, - Станете блуждающим огоньком, например.

+1

7

В последнее время, заделавшись примерной, она слишком многое упускала: раньше она бы ни за что не пропустила ни намека на то, что с новым профессором шутки плохи. Возможно, разведка гриффиндорцев не была такой уж старательной, возможно, Лаванда проспала ту часть инструктажа, где ей вежливо и добросовестно рассказали, что француз владеет некими навыками и в его присутствии лучше бы не иметь никаких тайн. Лаванда же делала ровно обратное: секунду назад мысли ее шли в ключе «отвлечь, оглушить, забрать Шимуса, сбежать», и блондинка собиралась воспользоваться магией, как только представилась бы возможность. Последствия были бы плачевными, но Лаванда, полностью полагаясь на свою женскую сущность, наверняка, вышла бы из положение – могла бы написать письмо, в котором призналась, что просто испугалась всеобъемлющего шарма профессора (не пристало добропорядочным английским студенткам спать с профессорами) – ох, я так переживаю, что не смогла бы сдержаться, непременно обозначила бы она в письме, – или, в худшем из вариантов, оставшийся год не попадалась бы Фантену на глаза. В общем, нашла бы выход, лишь бы смыться из кабинета невредимой и прихватить Шимуса.
Однако Лаванда никак не ожидала, что выбрала самый неудачный из возможных вариантов и что планы ее отменятся с такой молниеносной скоростью: когда в голове раздался вкрадчивый голос, пробежавший легкими касаниями по оголенному позвоночнику и вызвавший волну мурашек и первородный ужас, Браун поняла, что не просто влипла, а увязла уже по самые бедра. Она дернулась и легонько вскрикнула, никак не ожидая чего-то подобного – кажется, профессор именно на такой эффект рассчитывал. Лаванда бы еще пару раз ругнулась про себя, но вихрь мыслей, возникший в ее голове, повинуясь голосу, не оставил ей времени на праздные самобичевания и сетования. Она слушала безропотно, следуя за каждой интонацией у себя в голове; Лаванде не надо было думать, чтобы понять, что думать нельзя. Интуиция у нее обыкновенно работала за все пять чувств – ей повезло, что действиями ее даже в повседневности и без особых на то причин руководили не мысли, но инстинкты.
Плохо проработанный план срочно нужно было менять. Не пускать зельевара в свою голову Лаванда даже пытаться не стала: она не была выдающейся волшебницей и, тем более, не состояла в близком знакомстве с оклюмменцией, но, выросшая в семье чистокровных волшебников, прекрасно знала, какой силой может обладать легиллимент. Судя по тому, что профессор не выглядел напряженным или озадаченным, он достиг в этой сфере определенных высот. Но это вовсе не значило, что Лаванда решила поделиться с мужчиной тайнами своей головы, в которой в тепличных условиях взращивались плоды не только ее тайн. И уж конечно же она не пыталась заменить все мысли настойчивым «не думай, не думай» - ее бы с головой выдала такая попытка что-то спрятать. Готовить план, к счастью, а тем более, его продумывать не было уделом мисс Браун; наитие, интуиция, слепой случай, авось - любое бездумное божество, но только не разум. И Лаванда глядела на профессора, совершенно искренне заинтригованная. А еще ей нравилось, как волнами в ее голове шумел вкрадчивый голос, как бы абсурдно ни было любое наслаждение в ситуации крайне стрессовой. Лаванда следовала за этим голосом, охватившим сознание, как шумный прибой податливый песчаный берег, и это позволяло ей не отвлекаться ни на что другое. А когда губы зельевара снова шевельнулись, Лаванда даже выглядела немного разочарованной пустоте в своей голове. Та была и обыкновенно пуста до гулкого звона медного колокола, но пустота эта не ощущалась вовсе, заполненная ежесекундными мыслями-стрекозами, носящимися от одного полушария к другому на своих радужных крыльях, а теперь же в ней не было ни шумных мыслей самой блондинки, ни неожиданно покинувшего ее сознание профессорского голоса.
- Вы отведёте меня туда, куда собирались отнести то, за чем сюда пришли, - Фантен приблизился, и Лаванда ощутила теплое дыхание и на этот раз физические мурашки. - А если попробуете завести меня в болото, я придумаю новое наказание, и оно будет куда страшней. Станете блуждающим огоньком, например, - пригрозил француз, и, по мнению Лаванды, это была не самая страшная участь. Нет ничего плохого в том, чтобы появляться перед кем-то заблудившимся или кого-то запутывать – это всего лишь игры.
- Я-то покажу, но вы сами настояли, - не менее угрожающе улыбнулась Лаванда, глядя на выпрямившегося мужчину снизу. Лаванда ведь точно знала, когда в ее голове мысли исчезают окончательно, а на замену им приходят обостренные до крайности инстинкты, другое начало, совсем не человеческое; она точно не знала, как описать ее любовь к любви в любом из видов, чем объяснить свою потребность в постоянных прикосновениях, объятиях, да и едва ли она когда-нибудь задумывалась. Сейчас же думать вообще было очень ни к стати. Она совершенно не представляла, как из всего этого выпутаться: из неудобной истории, из неминуемой опасности, из сетей его голоса, - и даже если ее попытки обезопасить себя на несколько минут удались бы, она не знала, что делать после. Но неплохо знала состояние туманной головы, усталого разума, полусвинцового тела – расчет был на то, что профессору, отвлекшемуся на гладкие девичьи бедра и внушительную грудь, будет не до дум, но Лаванда заодно подозревала, что ей тоже – это была проблема.
Ее рука, которую профессор так непредусмотрительно отпустил, легла на прикрытый тканью локоть, скользнула ниже, от предплечья к запястью, пока снова ни нашла его ладонь, но вместо того, чтобы добраться до пальцев, кисть ее вернулась обратно, сжалась вокруг запястья, и Лаванда дернула мужчину на себя резко, как если бы хотела сбить его с ног. Пока профессор терял равновесие, немного наклонившись, Лаванда воспользовалась моментом: привстала на мыски школьных туфлей и, поймав свободной рукой мужчину за волосы, беспардонно и без какого-либо стеснения, поцеловала профессора в губы. Почти всех Лаванда целовала одинаково, как будто знала очень давно и имела на это все права; словно бы не вбивали барышням в головы, что поцелуй, как и любая близость – это не эльфов тапками гонять. Однако постоянство действия у самой Лаванды вовсе не вызывало ощущения, что это что-то незначительное, одинаковое, напротив – каждый раз у нее как в первый от восторга перехватывало дыхание и сердце пульсировало в районе горла, постепенно соскальзывая в животу. Одинаковой она была, пожалуй, потому лишь, что являлась настоящей, будто бы специально созданной для таких вот моментов. У каждого есть призвание, и Лаванда искренне считала, что свое давно нашла.
Обе руки ее вычерчивали извилистый путь к профессорским плечам, и пока Лаванда целовала его рот, от нее пахло смесью пылкого шафрана, зеленого яблока, составляющих главные ноты ее любимых духов, и жвачкой, оставшейся запасом из «Сладкого королевства». От жвачки непредусмотрительно Лаванда так и не избавилась, и та не то чтобы делала ее жизнь легче. Зато Лаванда, как и в большинстве случаев, не закрывала глаз и пыталась представить, как это картина выглядит со стороны, она попробовала нарисовать все это в своем воображении и даже ухмыльнулась при мысли, что Фантен может увидеть это в ее голове. Ухмылку ее профессор явно почувствовал, и Браун, мазнув губами по гладковыбритому подбородку, отстранилась, достала палочку и под внимательным взглядом его странных глаз растворила неудобную жвачку в незначительную горстку розового порошка, который легко растаял на языке. Удовлетворительный ответ? – мысленно осведомилась Лаванда, очень надеясь, что инициативные школьницы профессору наскучить не успели, а то горел синим пламене ее маневр. И пах малиновой жвачкой.

+1

8

Селестен Малфуа де Фантен никогда не был страстным поклонником и как следствие искателем сексуальных приключений, вопреки мнению многих: студентки Шармбатона часто усматривали нечто чрезвычайно соблазнительное под тонким переменчивым флёром его загадочности, другие же - более взрослые и более неприязненно к нему настроенные личности - в каждом взгляде его на женщину и в каждом слове, ей адресованном, готовы были разглядеть намёк, которого там не было. Или был.
Разгадка этого ребуса заключалась в изумительной синкретичности взгляда Сказочника на мир: удовольствия плотские для него неотделимы были от наслаждений духовных, всё было настоящее - и одновременно всё происходило в какой-то волшебной сказке, и пыльца фей сыпалась сквозь пряди волос, он чувствовал, и щекотала пальцы гостьи, что в них зарылись.
Она, должно быть, рассчитывала на то, что мысли его спутаются в горячечном мареве желания, она рассчитывала его отвлечь, занять чем-то другим, но не её поздним визитом и целями этого визита. Она рассчитывала - она это получит. Нет, он не искал приключений, но, когда они его находили сами, считал бессмысленным расточительством отказ. Вечер становился всё более занятным. И гостья неуловимо изменилась после поцелуя, сделавшись как будто осязаемее и ярче.
Он вдруг вспомнил, что она таки обещала показать то, на что он намекал, но показала нечто иное. И теперь они остановились у камня на развилке. Один из путей вёл в его спальню на кровать под тяжёлым, пахучим и чистым пологом, другой - за дверь, куда-то, куда укажет она - или её рассудок, если в него закопаться. Обе дороги вели, конечно, к ещё одному поцелую как минимум, потому что жаль было растрачивать такой сочный намёк вхолостую. Он не понимал, насколько заинтересована она: девица была из той породы, что кажется заинтересованной всегда и тем нередко сбивает с толку нерешительных и неопытных, ищущих подтексты, которых нет. Он не понимал, насколько заинтересован он сам, и это было неважно.
- Ответ? - прошептал он вслух, снова разглядывая её - на сей раз как будто бесцельно, как созерцают давно знакомую фигурку на рождественской ели, различая исходящий от неё едва уловимый аромат праздника, - Вы не ответили. Но не обманули, а значит, наказание подождёт. Я точно передумал превращать вас в блуждающий огонёк - он излишне холоден и слишком зелен. Пожалуй, если вы таки оплошаете, вас ждёт участь розового куста.
Шагнув к ней, Селестен склонился, чтобы не заставлять девушку вновь подниматься на мыски туфель, и, уловив последнюю яркую вспышку малинового аромата, вернул ей поцелуй, который, впрочем, больше не был таким уверенным, но приобрёл горчащий оттенок запретности, возможно, эхом донёсшийся с той стороны Ла-Манша, где всех подобных связей де Фантен решительно и неукоснительно избегал. Прижимая гостью к себе, ладонью, легшей на талию, он плавно развернулся спиной ко входу в спальню и сделал шаг назад, ещё окончательно не уверившийся в выборе пути на развилке, но подчиняющийся инстинкту, зовущему под тенистый полог из помещения, освещение которого показалось вдруг излишне ярким.
Почему он говорил о розовом кусте? Наверное, из-за сладкого запаха, окутывающего любой из них вязким тягучим коконом. Её запах не был розовым, хоть был невесомо-цветочным, был пряным и свежим, но сама она казалась такой - вязкой, густой, обволакивающей.

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (23.12.2015 18:25:57)

+1

9

Все происходящее Лаванда могла объяснить не иначе как Неведомой Силой. Возможно, своего обаяния. Но, скорее все же, просто кармой, затащившей ее в кабинет и заставившей профессора ею проникнуться. Лаванда в общем-то никогда не сомневалась в своих женских чарах, но если бы у нее было время остановиться и удивленно открыть рот, она бы непременно предприняла к этому всяческие поползновения – профессора, как и любые вместилища опыта, как правило были высоко над чарами Лаванды и сильно ниже моральной планки любой студентки; но в сложившихся обстоятельствах, когда думать было слишком рискованно (не то что у Лаванды бы получилось), все поползновения Лаванды ограничивались бескрайней и дерзкой тактильностью, совершенно бесстыжей и безоправдательной. Впрочем, что оправдаться не получится, Лаванда осознала давно, но задержала эту мысль где-то на периферии подсознательного и сознательного – благо, Фантен был занят, чтобы добраться до ее бессознательного в кратчайшие сроки; хотя, это с какой стороны посмотреть – как иначе назвать то, что происходило между ней и профессором, ее скудная фантазия придумывать отказывалась.
- Пожалуй, если вы таки оплошаете, вас ждёт участь розового куста, - очень вежливо предупредил француз, и Лаванда с содроганием уловила интонацию Флитвика, смешанного с МакГонаггал. Слава Моргане, визуализировать возникший образ ей не удалось. Предупреждение было пикантным, с неиссякаемым количеством смыслов, но совершенно неуместным: любовь во всех ее значениях и проявлениях, пожалуй, была единственным, в чем у Лаванды не получилось бы оплошать при всем желании, поэтому стать розовым кустом ей не светило. Не светило за отсутствие некоего мастерства, а вот за попытку обвести профессора вокруг пальца – очень даже. Правда, была вероятность, что за это деяние ее превратят во что похуже, но Лаванда запретила себе думать о такой перспективе. Она уже прониклась предстоящей аферой – Лаванда вообще слишком легко проникалась аферами и начинала получать от них удовольствие. Она была бы отвратительным шпионом, если бы в стане врагов обнаружилось что-то, что привлекает ее больше выполнения миссии. А так как обсидиановыми глазами загадочного профессора, как и всем прочим, она так же успела проникнуться, ее задумка не выглядела такой уж абсурдной. Ну, может, самую малость, но ведь остальным необязательно об этом знать. В крайней случае она всегда может сказать, что искала Метку…
Профессор развернулся спиной к комнате, и гриффиндорка, припомнив главную проблему, инстинктивно сжала зубы, чудом не прокусив мужчине губу. Она отпрянула, ведомая мимолетным испугом, который, впрочем, поддавался множеству трактовок, а затем, снова переключившись на инстинкт, решила обратить рискованную случайность в легкую игру. Что-то она слышала про французов и прелюдии.
- Сначала поймай, - фамильярно и от того более интимно отозвалась Лаванда на последнюю реплику и моментально исчезла за одной из книжных полок, стоящей параллельно ко входу в спальню. Перебежала за другую в надежде выиграть время – она очень надеялась, что Фантен отреагирует не сразу, находясь в легком шоке от выходки студентки. Лаванда, плохо разбирающаяся в стереотипах, решила прикончить многовековые традиционные отношения англичанок и француженок, где англичанки были холодными и незатейливыми существами. Хотя, казалось ей, ее профессор был не из тех, кого можно было бы шокировать. Время ей нужно было для совершенно определенных целей: Лаванда впопыхах извлекла палочку и решила применить все то, чему научилась на занятиях ОД. Накладывать дезиллюминационные не видя при этом объект, было той еще задачкой, и Лаванда совсем не была уверена, что справилась бы с этим и в менее стрессовой ситуации. Но она прекрасно помнила про таланты Фантена, и чтобы ему не пришло в голову искать перемещающуюся между полок студентку по мыслям, оставляла подсказки. Конечно, комната профессора не была библиотекой, но полок ей хватило на то, чтобы потерять обе туфли, галстук и заколку. Оказавшись за последней, успев предварительно несколько раз феноменально тихим шепотом, который использовала только для очень секретных сплетен, повторить дезиллюминационные (хотя она сомневалась, что дело тут в количестве), Лаванда кокетливо кинула, припомнив старую игру:
- Поло, - убрала палочку и прислонилась к полке, перевести дух. Во всяком случае, Фантен не застал ее с палочкой в руках – следующие несколько секунд все должно быть хорошо. А вот ждет ли ее в комнате тело Шимуса или иллюзия – вот это уже вопрос. Но хотя бы за сундук переживать не пришлось: Лаванда знала подобные заклятия и то, что после оглушения вора объект возвращается в свой первоначальный вид, то есть, закрывается. Впрочем, если бы у нее был предлог завязать профессору глаза, она бы непременно это сделала, чтобы лишний раз не рисковать.

+1

10

Выглядело это игрой, но подспудно он ощущал что-то иное - целый клубок значений и символов, что было довольно странно, если учесть простоту мышления гости, что явно читалась в её прозрачных голубых глазах. Конечно, Фантен пока ещё не заглядывал в её голову, оттягивая момент, грозящий разочаровать, хотя и понимал каким-то задним периметром сознания, что впоследствии может и пожалеть об этом своём капризе: даже самые незатейливые личности под влиянием обстоятельств умеют неплохо хитрить и бывают весьма коварны, а хорошенькая мадемуазель была определённо способна на коварство, хоть и была студенткой Гриффиндора, собирающего в высокой башне возвышенные души и благородные сердца. Коварство её было особого толка - женское, врождённое, неопровержимое, коварство скользящих взглядов сквозь густые ресницы, выбившихся из причёски локонов, расстёгнутых воротов, укороченных юбок, прикушенных губок. На первый взгляд бесхитростное и легкочитаемое, на деле же - одна из наиболее опасных разновидностей коварства. Женскую силу легко недооценить, и тем страшнее те женщины, что овладели ею в полной мере, от природны ли награждённые талантом к освоению мастерства, упорным ли трудом достигшие высот. Впрочем, с точки зрения Селестена, в данном случае природные данные играли решающую роль, как и в случае легилименции. И чувствовал он, что гостье природа преподнесла при рождении дар, призванный уравновесить её шансы в жестоком мире, управляемом зачастую силой мужской - даже в тех случаях, когда предержали силу эту женские руки. И гостья дар свой не запустила, а напротив, бережно культивировала, подобно талантливой садовнице, в глубине сада взрастившей розу столь дивной прелести и столь яркого аромата, что аромат этот чувствовался далеко за воротами, оградившими сад, и нежное сияние вуалью развевалось над его верхушками, заметное изаделка и притягивающее любопытных, праздных, восторженных, - едва ли не всех подряд.
И вот, следуя по пути, что отметила она подобно Гензелю и Гретель аппетитными крошками меж его книжных стеллажей, обернувшихся вдруг стенами лабиринта, Селестен чувствовал остро, что она коварна, и что она намеренно запутывает его, и что весь этот игривый флирт - часть её плана, который, впрочем, навряд ли представляет собою чёткую последовательность действий, а напротив, от начала до конца суть импровизация, но по этой причине он лёгок, практически невесом, и по этой причине так легко ускользает из его пальцев его золотая нить - да, он знает путь сквозь лабиринт, но одновременно шагает иным путём, который мог бы видеть столь же хорошо, но отчего-то предпочитает не открывать глаз. Гостья ли играет с ним? Или он сам играет с собой, поддаваясь на её провокации, пусть соблазнительные, пусть манящие, и всё же очевидные?
- Поло, - услышал он звяканье сигнального колокольчика и, подобрав с пола заколку, свернул за угол, чтобы увидеть её.
Какой бы ни была цель её игры - она достигла её, или думала, что достигла, ибо теперь два давешних пути снова встали перед ним развилкой, и, он знал, она готова была идти с ним, влекомая туда, куда решил следовать он. И если прежде развилка была чёткой, теперь один из путей он видел куда яснее второго: он вёл в спальню, на пороге которой надлежало отбросить остатки чопорных пут загадочности, что привёз он с собою с материка. Шармбатон останется заповедной страной приличий, прочие же места подвластны ему - его желаниям, эмоциями, сиюминутным движениям души, и нет никаких причин сдерживать их, коль скоро он сам сделался ведомым отчасти в этот дивный дурманный вечер.
Он посмотрел на неё долгим туманным взглядом, не произнося ни слова, а затем медленно, плавно обошёл, по пути точно невзначай, невесомо подхватив пальцами её ладонь, и двинулся по этому пути, который только что был ясным, но, сделавшись избранным, единственным, мгновенно помутился, подёрнувшись пряною мглою, отдающей корицей, бадьяном, горячим терпким вином. Лишь пару шагов отступив от порога спальни, Селестен обернулся и, протянув руку, взял вторую ладонь девушки - так же ненавязчиво, мягко. Взгляд его сделался пристальным, оставаясь прозрачно-смешливым, и новая, тонкая улыбка тронула губы.
- Мадемуазель, - проговорил он низким, торжественным шёпотом, - У вас ещё есть возможность одуматься и сбежать, пока тыкву ещё не превратили в карету. Последний шанс, подумайте, может быть, им стоит воспользоваться... - он помолчал, будто задумавшись, а затем выдохнул, - А может, никакой возможности и нет, - притягивая гостью к себе, движением одновременно властным и легковесным, и добавил, шепча её уже почти на ухо, - Это ведь не важно уже?

+1

11

Лаванда, стыдно признать, совершенно в своей стихии, и пока они с Фантеном настырно углубляются друг в друга, она как-то забывает, что на плечах ее – очень важная миссия. Потому, наверное, что плечи у нее практически голые нынче, с единственными неуверенными, будто пьяными, бретельками от нижнего белья – того и гляди соскользнут, съедут, как зимой на ледянке, стремительно, порывисто, с покатых плеч. Антиправилье почти незримо шелестит за полками – уже слишком далеко, чтобы иметь влияние, противоестественность – с ума сойти, это ж 20 лет разницы! – и вовсе где-то за окном, кидает камушки в узорчато-пупырчатое стекло. Противоестественность и в любой другой ситуации для сладострастной полупустой Лаванды, обреченной посланницы нимф, кривобокая глупость; это вот если неудобно, несподручно, невзаимно, то да, стоит призадуматься, а на все прочее тормозов у нее не имеется. Был один, да пал от рокового, неведомого удара крышкой сундука – Лаванда надеется, что пелена иллюзии лежит на нем плотным вельветом, но и об этом забывает думать. Ее совершенно противопоказано подпускать к удовольствиям: один раз получит, так будет ненасытная; держать вдали, впрочем, бессмысленно, она ведь способна и кнут обратить пряником. Не талант – сплошная глупость, ошибка восприятия. Ничего серьезного – ничего человеческого. Какая-то женская бессмысленность, по-сырому девичья, по-девичьи полнокровная.
Сперва, пока приходится постоянно ерзать, протискиваясь в дверной проем, путаясь в пуговицах, куда-то девая всю тряпичную бессмысленность, прикрывающую тела приличия ради, сильно пахнет озоном, наэлектризовано дыханием, словно грозой, и воздух между телами разряженный, рваный, прозрачный – катастрофическая нехватка плотности. Лаванда открывает один глаз, крепко держа профессора за затылок у своих губ, делает передом шаг за дверь и с облегчением, будто не била мамины вазы в детстве, видит, что ничего – пол в спальне абсолютно пустой рядом с открытым сундуком, и только ковер у кровати мирно шелестит ворсом, когда босые ступни Лаванды достигают краев.
Вопреки здравому смыслу человек с обсидиановой чернотой вместо глаз прав: это уже неважно. Что-то бы изменилось, если бы распластанный, размазанный по полу Шимус оказался там, неприкрытый, наглый, сострадательный, но Шимуса как будто и нет вовсе, значит Лаванда точно забудет, какая из множества растрепанных красных нитей, никак не влезающих в ушко одной единственной иголки, смоталась у двери французского профессора. Лаванда совершенно беспардонно начнет упиваться исходом несостоявшегося ограбления, обратившегося призраком ненавязчивого рандеву. Кто-то воспитал ее в исказившемся принципе «дают – бери, бьют – бери» - родители, факультет, подобные Фантену, собранному, сложенному, пружинистому, как перед броском. Не в пример тающей с солнечного сплетения Лаванде, соскальзывающей с него на кровать, растекающейся от изголовья к изножью, как если бы у нее был шанс оставить всю территорию простыней за собой.
Затем, когда озон остывает, отсыревает, делается влажно и промозгло, как будто сквозняк, потому что мурашек на коже становится больше. Совершенно необъяснимо – Лаванде горячо, как в адском пекле, от самых губ и вниз до ногтевых лунок на пальцах ног.
- Вот сейчас самое время использовать этот трюк, - шелестит Лаванда, пока бедра их сталкиваются, и прикосновение это отдается и остается в голове. Она напоминает, конечно, об этом его таланте – наверняка, не она первая догадывается перевернуть это не предназначающейся стороной, но, право слово, не каждую минуту у нее в голове интересно, а вот сейчас – шоу за двести галлеонов. И какая глупость не попробовать. Лаванда настырна, всеобъемлюща, азартна в своем древнем как мир желании получить все, обладать сразу всем и сразу, но совершенно справедлива, отказываясь от попыток что-либо себе присвоить, искусственно продлить.
На вздохе, на безысходной попытке запихнуть в легкие порцию воздуха – от сбитого, вырванного дыхание сердце пульсирует еще сильнее, чем должно, как паровой поезд с пробитым двигателем, хрипит и почти задыхается, тук-тууух-тух-тук – послушно, с готовностью прокатывается по просунутой между ней и матрасом руке, почти акробатическим фляком ныряет на живот, и ненадолго кажущаяся влажной прохлада подушки холодит раскаленную кожу щек. Вот бы кто-нибудь открыл окно: вся недавняя промозглость выпаривается с поверхности тела под воздействием жара, и Лаванде кажется, что бессмысленной воды в ней не осталось совсем, вся утекла и больше не плескается и не тяжелит – она делается почти пустой, легкой, невесомо отталкивается от эластичного матраса, тут же вжимается спиной в такую же упругую грудную клетку и не знает, где там чьи бежевые ребра под слоем общей шелухи. Она отдает себе отчет, почему так хороша хотя бы в чувственном: странная интуиция, бешеная эмпатия, приспособленчество – Лаванда способна ассимилировать любой ритм, постичь любую эмоцию, иногда не умея разграничить их со своими. Чтобы провернуть этот волшебный трюк, ей  даже не нужна легиллименция – пара минут постижения и совершенной до звона пустоты.

Отредактировано Lavender Brown (08.05.2016 11:06:08)

+3

12

Трюк, - так она говорит, как будто он фокусник, этакая бутафорская разновидность волшебника: ловкость рук, расфокус внимания, "вы внимательно смотрите?" и прочие now you see me - and now you don't. Тут ведь в чём вся суть: смотреть можно сколь угодно внимательно, но, разумеется, по задумке фокусника - не туда, где всё и просиходит, это-то, главное место, задумывается изначально пустым и скучным, взгляд скользит по нему, не замечая ничего непривычного. Селестен плохо знал, как работают фокусы маглов, но всё же имел о них представление. Так уж вышло.
И его не покидало ощущение, что, несмотря на то, что розовый сад, плавящийся в его ладонях подобно горячей свече, говорит о трюках, фокусник здесь - именно она, а незадачливый зритель, который смотрит не туда - это он, Селестен де Фантен, со всеми своими необыкновенными талантами и прожитыми годами, и со своей меткой на левом предплечье, которой она как будто не видит.
Трюк - он думает, что трюкачит здесь она, но этот вязкий заполошный процесс трудно назвать в полной мере мыслью: способность мыслить он потерял где-то у порога, так всегда происходит и со всеми, не стоит удивляться или предпринимать попытки вернуть сознанию привычное течение, тем более его сознанию, от начала лишённому какой-либо структурированности и системности. И к счастью у него нет необходимости говорить об этом ей, брать её за руку и вести, чтоб не споткнулась о порожек или не ударилась лбом о притолоку, она здесь в своей стихии и - о, это по-настоящему удивительно, - куда больше, чем он сам, и с ней даже он чувствует - обрывками, сполохами, россыпью искр и огненных бликов из оставшегося в другой комнате камина, - чувствует себя ведомым, чувствует себя скованным, собранным, настороженным, слишком осязаемым в её растекающемся горячем воске, грозящем развернуться в океанскую ширь, из которой не выбраться. Она говорит: "трюк", приглашая его в свою голову, но тут нет нужды, он давно уже там, потому что нет никакого там. Она не отдаёт себе отчёта в том, как её стало много, и что она везде, пусть и "везде" это ограничено контурами девичьего тела на разбросанной бесстыдно сатиново-французской постели, для него в этих границах теперь средоточие мира, за пределы которого доступа больше нет. Воздуха здесь очень мало, и он горяч и плавок, и про окно они думают одновременно, и тогда он понимает, что всё наоборот. Трюкачит она, он - зритель, и не в её голову он должен заглянуть, а она - в его.
Нить, которой может представиться обыкновенная мысленная связь, давно уже распахнулась стремительным горным потоком едва ли прохладней лавы, и, так же, как он - давно уже в её голове, она - давно уже в его, но ей, непривычной, следует помочь раскрыть глаза и увидеть, ведь она ещё не знает, как это происходит.
И прижимая свой новый мир руками к себе, без тени недоумения в том, что мир, вмещающий в себя целую жизнь, и даже не одну, можно обхватить и прижать к груди, можно держать в ладонях, одновременно рассыпаясь в искры внутри него, он чувствует, как там легко и пусто, и в этой пустоте как раз достаточно места для того, чтобы втиснуть в неё весь свой разум вместе со всем, что разуму доступно заполучить от тела, пока оно ещё горит, дышит и надышаться никак не может.
Для него самого больше не остаётся ясности, никакой совершенно: кого и куда он впустил, где в самом деле так пусто и где так горячо, видит ли он её сознание, слышит ли она его мысли, потому что ни сознания, ни мыслей, ни пустоты, ни жара нет в этом тугом и тесном клубке, пульсирующем дивным радужным свечением изнутри и снаружи. Трюк - да, удивительный, захватывающе-невероятный, и - неужели, неужели, неужели он может быть повторим? - разумеется, неповторимый.

+2

13

чувствую себя пьяным слоном в лавке изящных эротических диковин, где кое-кто уже в процессе опробации представленного ассортимента. короче, вы - пламя, огонь, страсть. Шимус - хуярящий ирландец

Может, конечно, он и не семи пядей во лбу, и вовсе не Невилл, который порхает будто фея крёстная от горшка к клумбе, может наизусть зачитать расписание цветения всех десятков тысяч растений, которые он так же знает по названиям на трёх языках и свойствам вплоть до тех, которые иной раз не вспомнит и Гермиона, но уж опыта в подобных мероприятиях у него было хоть отбавляй.
Досада не успела обуять Шимуса, потому что он в принципе не был особо обидчивым, к тому же сейчас здесь вовсю властвовали другие чувства. Например, полнейшей растерянности. С виду мсье Фантен хранил в своих закромах вполне рядовой сундук, внешне ничем не примечательный, ну разве что слишком изящный, но это, вероятно, можно списать на их французские странности. Но то, каким оказался этот сундук изнутри... такое чувство, что здесь была склянка на каждый случай жизни, даже самый запущенный и безнадёжный. Как раз такой, как в их случае. Вероятно, что тому виной были чары незримого расширения или же в условиях экстремальной спешки у Шимуса развилась склонность преувеличивать масштабы проблемы, но мимоходом даже мелькнула предательская мысль, что Лаванда права. Невилл бы оперативнее понял что им нужно... хотя бы по внешнему виду этой травы! Хотя некоторые склянки были непрозрачные и Финниган даже думать не хотел, что скрывают их матовые пузатые бочка.
Так, соберись. Ты ведь помнишь как это выглядит. Даже в сушёном виде. Просто нужно пошевеливаться...
Не успел Шимус заняться сеансом самовнушения и обратиться к Лаванде с очередным вопросом, который был скорее призван разрядить обстановку, чем быть услышанным и удовлетворённым ответом, как осторожно перебираемые банки угрожающе звякнули, а Финниган наконец-то увидел искомое.
Попалась, зараза.
В этот момент Лаванда любезно оповестила напарника о том, что прямо сейчас придётся применить чудеса воображения, выбираясь отсюда, потому что в покои профессора кто-то направлялся, и было бы весьма странно,  если бы второй раз за вечер было совершено преступное вторжение.
Вот так всегда.
Радость от находки быстро сменилась сначала напряжением, когда Финниган вскочил на ноги, будучи готовым перебирать ими со скоростью света, если потребуется, а затем очередным приступом растерянности - он ощутил стремительно тяжелеющую голову и понял, что не может сделать ни единого шага. Издав придушенный вопль, больше похожий на писк - "Лаванда!", Шимус провалился во тьму.

Финниган с трудом разлепил глаза, с ещё большим трудом осознавая себя в пространстве. Молниеносно накатил ужас - он вырубился ровнехонько в тот момент, когда Лав сказала, что кто-то идёт, и этим кем-то скорее всего был законный хозяин этих покоев.
Твою же мать.
Шимус всё ещё лежа на полу, автоматом повернул голову на источник звука в комнате, и замер. Лаванда применила лучшее оружие отвлечения, которым обладала. Себя. И Финниган разрывался между желанием сейчас же вскочить на ноги (ну вторая-то попытка должна быть успешной?!?), схватить Лаванду подмышку и улепётывать что есть мочи куда глаза глядят и... просто ничего не делать, оценивая как он относится к тому, что с его любимой женщиной вытворяет этот мутный француз. Не то, чтобы Шимус был исполнен ревности... Нет, они с Лав ничего друг другу не обещали, не клялись в верности, не были парочкой как в официальном, так и в прочих смыслах этого слова. Нет. Они были лучшими друзьями, самыми верными напарниками по приключениям. Да, с Дином тоже, но с ним было не так. С Лав они были близкими и родными людьми, но ещё и совершенно точно возбуждающими друг друга. Нет, сэр. С Дином точно не так. И одно дело, когда слушаешь рассказы о её романах и романчиках, любовных приключениях и прочих непотребствах из её уст, когда половина вообще находится под огромным таким вопросом, потому что Лав любит красивые истории, а Шимус любит, когда она с ним делится... Но совсем другое - увидеть это воочию. И это не какие-то обжимашки по углам или поцелуи в тихой вечерней тени школьного коридора! Финниган уже достаточно долго неподвижно лежал на полу в раздумьях, чтобы в голову пришли новые мысли - хочет ли он врезать Фантену, а потом, может, ещё раз, и наорать на Лав, чтобы она где угодно, как угодно, но только не у него на глазах, что он извращенец какой-то что ли, чёрт подери?.. и... хочет ли он без сомнения напомнить о своём существовании, присоединяясь, вплетаясь в их до невозможности тесную, полыхающую огнём желания компанию, жар которой обжигал бедного забытого всеми богами ирландца даже вот тут, в нескольких метрах от них, на твёрдом и вовсе не дружелюбном полу.
- Кажется, я отбил копчик.
- Беги, Шимус, беги, не оглядываясь. Просто проползи к двери и скройся в ночи, рыцарь без страха и упрёка...
- Бросивший свою даму на растерзание французскому озабоченному монстру!
- Лав давно стала для меня дамой-рыцарем... Она может за себя постоять.
- И полежать...
- Шимус, завали. Просто завали хлеборезку.
- Да и... Боже, а о французах правду говорят, по ходу. Что это за поза вообще такая?

Лежать на полу без движения было холодно и неудобно, затекло уже всё, что можно, что нельзя - тоже затекло, а ещё предательски зачесался нос и очень хотелось чихнуть. Финниган, молясь всем богам, святым, Патрику и лепреконам - чтобы получилось и чтобы не заметили, выудил из кармана палочку и стараясь производить как можно меньше шума, шепнул заклинание, трансформируя треклятую склянку в носовой платок. Когда он увидел, что получилось и вместо опасной банки на полу образовался белоснежный, но несколько корявый платяной квадратик, Шимус выдохнул. Затем он подцепил получившееся палочкой и старательно засунул в карман брюк, стараясь не касаться этой непонятным образом заколдованной фиговины руками. Очередного провала в памяти не случилось, с кровати по-прежнему раздавались томные вздохи, которые Финниган уже мысленно проклял и был готов проклинать впредь, поэтому Шимус предположил, что заклинание всё же могло быть наложено на сундук и осторожно от него отодвинулся. А затем быстро поднялся с пола - он уже и так с ним довольно неплохо познакомился. Гриффиндорец замер в нерешительности, несколько негодуя на самого себя за то, что ещё секунду назад не придумал что будет сделать вот сейчас. На Лаванду - за то, что заставляет его смотреть на это. На Фантена, в принципе, за то же самое. В Шимусе всё ещё бушевали негодование, шок от пережитого и невозможность оторваться от открывающегося зрелища. Его львино-гриффиндорская, общественная сторона кричала, что следует немедленно прекратить безобразие, покаяться с высоко поднятой головой, придумать какую-нибудь небылицу, постараться сохранить при себе захваченный с таким трудом груз. Сторона безалаберная, шимусовская заявляла, что, вероятно, следует остаться, потому что подобного он в жизни больше не увидит. В таком составе уж точно. И даже если сейчас его шибанут Ступефаем или сотрут память, а может просто выгонят к чертям, кидаясь вслед нижним бельём и сняв миллион баллов... Он позволит себе немного подивиться непредсказуемости путей, которыми порой всё шагает в задницу, объявляя напоследок особенно яркий фейерверк в честь совершенно оголтелого идиотизма, которому подвержены только психи и умственно неполноценные люди. И, конечно же, гриффиндорцы. Куда же без них-то? Финниган был одним из удивительно ярких представителей Гриффиндора. По крайней мере, все самые безумные и, подчас, бесполезные черты студентов этого факультета он мог запросто явить в полной красе. Поэтому он просто молча сделал ещё один шаг к Лаванде и Фантену.

Отредактировано Seamus Finnigan (13.08.2016 06:33:18)

+4

14

Ничего выдающегося, говорят, не случается с заурядными личностями. Исходя из этой корявой логики и вопреки давящему общественному мнению, Лаванда – личность из ряда вон. Правда, она не знает, чья конкретно эта заслуга: это странное стечение обстоятельств, полуреальный морок, стопроцентно отсутствующая трезвость, выкинутый в окно за ненадобностью здравый смысл и бесконечными ударами рикошетящий от сердца шум в ушах. Благие помыслы, геройские подвиги, сказочное благородство, бесчисленные спасенные души – Лаванда, видимо, может похвастаться только тем, чего не расскажешь внукам. И любой другой живой душе. Впрочем, в данную конкретную секунду ей кажется, что Фантен бы понял. Возможно, они бы даже посмеялись.
Даже так – там, где они находятся, у людей плохо получается прятаться от своей заурядности. Да три минуты до, через несколько секунд после – еще есть шанс, но теперь, когда Лаванда, переворачиваясь, подтягиваясь, в качестве опоры использует его предплечье, то самое, на котором расползается мрачным сумраком знак – ни единого. Пальцы ее ложатся ровно по центру, ладонь перекрывает кривоватый череп, и она даже имеет наглость на долю секунды сфокусировать на нем почти осмысленный взгляд, и, о ужас, никак не отреагировать; сильнее перехватывает мужчину за руку, притягиваясь ближе, небрежным, но, кажется ей и вселенной, правильным порывом переворачивает внезапный мир на двоих наоборот – Фантен бы понял, думает Лаванда, и Фантен не противится совершенно такому не свойственному другим ее жизненным сферам, но вдруг постигшему желанию оказаться сверху. Еще Лаванда думает, что абсурдно, что можно сделаться с кем-то настолько близкими за пять минут знакомства. Ну ладно – десять. Да он мог бы ей полтора года трактаты Уорвика Неподражаемого цитировать и при этом ни на лигу не приблизиться к ее сути. Что пошло не так, что мироздание вдруг решило и не прятать, и утрировать, и одновременно искупить свою заурядность?
Все эти мысли пролетают за мгновение по касательной, совсем не притрагиваясь к их общему разуму – никакие из мысленных прикосновений не вещественны и не существенны, когда физическое потрясает своей осязаемостью. Лаванда ощущает горячую пустоту в голове как никогда четко. Потому, наверное, что вся прочая она заполнена единственно постижимым смыслом. Лаванда всегда говорит, что мир устроен не так уж сложно – да кто ж ей верит? А вот Фантен бы понял. В приступе этого интегрированного в единый разум взаимопонимания, она подвигается, прижимается ближе, хотя кажется, будто некуда, ловит губами свой полуживой вздох или его беспощадный выдох – не разобрать – и целует его рот поцелуем, которым уже успела прикоснуться к нему бессчётное количество раз; или все-таки опять новым и неповторимым – это тоже не разобрать.
Ее ладони зачерпывают густые, совсем растрепанные, не в пример обычной профессорской франтовости, волосы, и Лаванда ощущает его шепот там, где ее ключицы пересекаются с дыханием, у самой периферии грудной клетки. Окружающий мир рассеивается окончательно, подконтрольные субстанции выцветают – Лаванда слишком плохо осознает себя, чтобы осмысливать все остальное, и созданная ей иллюзия рушится на беспамятном выдохе. Тогда ось миража несколько сдвигается: Лаванда смотрит в глаза Шимусу, и ни одна здравая мысль не посещает ее голову. Перекрещенные на профессорской пояснице лодыжки сильнее надавливают на самый низ позвоночника, и руки ее, сделавшись лишь на почти незримое деление упрямее, настойчивее перехватывают мужчину за затылок. Лаванде бы надо испытать ужас, но там, где они находятся – единственное место, в котором она контролирует мироздание, а не наоборот. Лаванда слаба, практически безвольна, исключительно заурядна, хотя и прибегает к непомерным средствам маскировки своей тривиальности, но в ней живет интереснейший парадокс: там, где средства маскировки заканчиваются, посредственность ее вырождается в граничащий с гениальностью триумф.
Представить сложно, но Лаванде необыкновенно легко думать о Фантене в ту секунду, когда спавшие дезиллюминационные чары являют ей не последнего в ее жизни человека; у Шимуса глаза, будто он впервые увидел холмы Ирландии, но все, что он получает от своей светловолосой феи – доходчивый знак незаметно свалить. Фея вовсе не жестокосердна и, в общем-то, все, что делает, начала исключительно ради его безопасности, но теперь не может и на секунду задуматься о том, с чего все началось: не слишком хочется, слишком опасно. Во благо двоим из троих человек в комнате Лаванда забывает о гриффиндорце мгновенно, ее не посещает и не преследует чувство неловкости, стыда, неуклюжести или абсурда – так уж она устроена, на беду обычно, но к счастью сейчас. Нет в ней, правда, и комплекса жертвы, – не в данную секунду, – но все такое же слабоволие, не позволяющее отказаться от своих желаний. Не продлившаяся и секунду трезвость мысли снова растворяется в опьяняющей простоте неприкосновенного порядка вещей, и блондинка даже не думает проверять, следуют ли ее советам – она не помнит, что надо.

офф

да ладно, играем, ребята
не спрашивайте меня, что с этим делать, свобода выбора, все дела

+4

15

Беспорядочная бессистемность фантеновского сознания, мировоззрения, разума - сложно одним, двумя или даже тремя словами ёмко охарактеризовать перламутровый абсурд, компактно умещённый в его голове стандартных человеческих размеров, - как ни странно, включала понятие интимности процесса, однако причинно-следственные связи здесь нарушались, выдавая нечто, непрвычное и труднопонимаемое для нормального человеческого рассудка. Для французского Сказочника существовал в жизни ряд процессов, относящихся к интимным - то бишь, по возможности производимые тет-а-тет со вторым объектом-участником, вне присутствия и самой допустимости присутствия третьих лиц. Не то чтобы он стеснялся, - понятие сие ему в принципе знакомо не было, - или скупился, желая прятать драгоценное у сердца на груди. Причина заключалась абсолютно в другом: крылась она в той самой необъятности его разума, который, удивительно, был куда больше его головы. В интимном процессе, в настоящее время имеющем место в его собственной спальне на третьем этаже школы Хогвартс, предполагалось участие двух сторон, и он перестал быть захватывающе-неповторимым и приятным в прочих бесчисленных отношениях, в тот момент, когда неучтённая третья сторона принялась слишком громко и навязчиво думать, вторгаясь в трепещущий кокон таинства, творящегося в клубке двух сознаний, неотделимых от клубка двух сплетённых тел. Они были паром, но сосуд, заполненный этим паром, назойливо встряхивали, и пришлось ему оседать по стенкам унылыми каплями конденсата. Раздражение прокралось в хмельную бессмысленность фантеновского разума, в ленты безжалостно порезало органзу и кружева неудовлетворённого окончательно влечения и развернулось шипастой гусеницей чужого нежелательного присутствия.
В его спальне.
Он замер, досадливо морщась, и поглядел в лицо гостьи отвратительно-осознанным сфокусированным взглядом, ожидая увидеть похожее выражение, но она как будто не замечала чужака.
Или делала вид, что не замечает.
Второе было логичнее, учитывая всё обстоятельства её странного появления и поведения в его покоях, первое было правдоподобнее для него, успевшего побывать в её голове. Притворяться она, конечно, умела, но вряд ли в том состоянии ума и тела, в котором пребывала в настоящий момент.
- Zut*, - пробормотал Фантен и сдул прядь волос, свалившуюся на глаза, а затем добавил, повысив голос - тоном совершенно нейтральным, учительским, каким бывало надиктовывал домашние задания студентам после урока, - Положите, пожалуйста, на место то, что взяли, - и улыбнулся гостье почти сконфуженно, точно извиняясь за вынужденный перерыв в отлаженном уже процессе, - И постарайтесь покинуть помещение как можно скорее. Я понимаю, что это может вызвать у вас затруднения, но, поверьте, в случае невыполнения моей просьбы вы столкнётесь с затруднениями куда более серьёзного характера.
Конечно, надежд на то, что даже после того, как нежелательное лицо удалится, они смогут вернуться к тому, чего были столь невежливо лишены, было мало. Почти наверняка он выдворит и девицу вслед за её подельником. Но какая-то иррациональная часть его сущности, отвечавшая за плотские наслаждения, всё ещё оставляла в уме шансы на лучшее стечение обстоятельств.


*чёрт, блин, бля** (французский аналог)

Отредактировано Celestin Malfoy de Fantin (03.11.2016 16:17:09)

+3

16

офф: это самый адский бред, который я пишу за последнее время, поймите и простите

Страшно? Замечательно, вот и появился шанс стать храбрее.

Ирландцы не боятся, по венам выходцев с этого острова бежит бесстрашие, граничащее с безумием. Ну же, Шимус, ты сможешь.

Иногда Финнигану казалось, что он находится в центре Вселенной/стихийного бедствия/всех проблем этой планеты/фильма про некоего Шимуса Финнигана, чародея и идиота, и вся жизнь, вся эта самая Вселенная, весь хаос кружится вокруг него в причудливом танце - настолько же безумном, насколько и чарующем, а ещё совершенно неизбежном, определённо опасном, абсолютно увлекательном. Дурманя голову обещаниями незабываемых приключений, ввязывая, насмерть впутывая, забрасывая в сумасшедшую нервотрепку очередных историй, которые явно не могут закончиться хорошо, но плохого в них тоже вроде бы ничего нет... У Шимуса было своё мерило нормальности, своя система координат, в которой странностям отводилось почётное место. В которой мир просто не мог быть чёрно-белым - каждый день он рвался на части целой палитрой разноцветных событий и образов, чтобы сложиться вновь в самой непредсказуемой мозаике, которую невозможно представить заранее. От круговорота этих самых событий и образов нереально избавиться - ни сейчас, ни потом. Они проникают в разум глубоко и прочно, захватывают мысли, стирая реальность, которую ты знал ещё утром, рисуя новые и новые пути, ждущие, чтобы быть выбранными тобой. Загонишь ли себя в пропасть или выйдешь на спокойную равнину с твёрдой почвой под ногами - всё зависит только от первого порыва, первого движения, первого шага, потому что дорога возникает под ногами идущего. Свой шаг Финниган сделал буквально несколько мгновений назад, отсекая прошлое, пути назад, заслуги Лаванды, которая хотела как лучше, момент, когда Фантен ещё не знал, что на самом деле творится в его покоях. Удача, обычно верная спутница Шимуса, спешно попрощалась с ним по-английски, уступая сцену новому участнику действа - голосу профессора, который не просто прозвучал, как гром среди ясного неба. Чёртов Фантен своим чёртовым голосом с лёгким акцентом взорвал пространство и искромсал время, заявляя права на соучастие в творимой истории - профессор тоже определил для себя мгновения "до" и "после". И если для мастера зельеварения нынешний момент превращался в откровение, не идущее ни в какое сравнение с тем, что всё ещё, кажется, продолжало происходить в его собственной постели, в момент триумфального восхождения на вершину собственной правоты и вероятного наслаждения унижением двоих пронырливых гриффиндорцев, то для Шимуса этот момент совершенно однозначно означал один из самых громких провалов в его жизни. Конечно, ничего смертельного в ситуации вроде бы не было... И, даже несмотря на то, что он, Финниган попался так бестолково и спешно, и уязвленным оказалось личное пространство не кого-нибудь, а чертовски хитрого (в этом нет никаких сомнений) последователя Тёмного Лорда, ситуация, вероятно, смягчалась рядом некоторых обстоятельств, самым очевидным и неоспоримым из которых являлась близость разгорячённой Лаванды к не менее разгорячённому профессору (чёрт дери их обоих, Финниган сейчас сам сгорит), поскольку Фантен произнёс свой спич настолько решительно, но при этом вежливо, будто озвучивал пожелание добавить в свой суп ещё сливок, что даже мысли не возникало нахамить ему отказом. Но от спокойного тона Селестена становилось так жутко, как ни за что не стало бы, если бы он, раскрасневшийся и всклокоченный, гневно кричал, посылая вслед двум безумцам изощрённые проклятия. Шимус был уверен в этой мысли на миллион процентов. Он живо представил всё это, а с воображением у него всегда было всё в порядке.
Это французские уловки такие?
Финниган закаменел на месте, глядя прямо в глаза Фантену, лишь на долю секунды позволив себе перевести взгляд на Лаванду. А потом снова... Фантен будто в самую душу смотрел. За что, за что ему это? Волной мурашек по Шимусу пробежало осознание, что перед ним чёртово чудовище в обличье преподавателя. Грёбаный француз, которому невозможно перечить (по крайней мере, прямо сейчас), но и уступить которому никак нельзя. Дракон, который чахнет не над златом, а над бескрайними запасами всякой сушёной-маринованной-варёной гадости, которая способна помочь "разлить по бутылкам известность, заварить славу, и даже... закупорить смерть"
А они с Лав - горе-рыцарь с золотистыми локонами и почти полным отсутствием комплексов, и дурная ирландская принцесса в портках, собирающая фейлы как бонусы в какой-нибудь игре.

Никто их не спасёт. Сами на себя они рассчитывать не могут.

Дракон их съест. Разорвёт на маленькие клочки несовершенства, воплощая в видимую реальность то, что они уже и так про себя поняли в реальности воображаемой.

Фантен выглядит спокойным... он как будто знает все их шаги наперёд. До конца их жизни. Которая, видимо, окажется недолгой, потому что бежать им особо некуда. Или? Он же сказал Шимусу вернуть взятое и убираться восвояси. Зачем, зачем ты, бедственная ирландская жопа, вопиющее порождение благородства и дурного разума, крепче сжимаешь руку на кармане, в котором покоится с трудом и травмами добытое засушенное доказательство твоей вины и череды неудачно принятых решений? Давно не вляпывался по самое не балуйся в дурацкие приключения?
Господи, Невилл, блять, грёбаный гений, неужели ты не мог вырастить эту дрянь на нашем подоконнике? Скоро вся спальня в теплицу превратится, в Выручай-комнате ни шагу ступить от всяких шкафов и столов со всякой не поддающейся описанию фиговиной, но за этой хренотенью нам надо было рвануть в логово французского Пожирателя!.. Merde!* Cac!** Holy fucking shit!***

Эта парочка притягивает взгляд и путает мысли, но Финниган гонит прочь сомнения и видения наяву. Видения, которые лезут в голову против воли, против любых адекватных желаний, ломая все возможные, все с трудом удерживаемые барьеры и ориентиры здравого рассудка, любовно взращенного самоконтроля и уверенности в собственной ориентации. Единственное, за что Шимус сейчас готов поручиться - его собственные дальнейшие действия. Раз уж они зашли так далеко, нужно идти до конца.
- Чьего?
- Шимус, просто заткнись, ради всех святых лепреконов, ради, мать твою, холмов старушки-Ирландии, которую больше не увидишь, если сейчас же не соберешься!

Под аккомпанемент собственных мыслей, Финниган чувствует, как привычный мир размывается, распадается, становится тем более нереальным, чем более навязчивыми становятся те самые видения, почти ощутимые физически. Они вторгаются в разум по очереди... Лав, со своими красивыми и наизусть родными глазами, с губами, частенько несущими чушь, но которые Шимус всегда рад целовать в каком-нибудь тихом уголке, предварительно утащив туда их обладательницу, с её волосами, изученные на ощупь от и до в моменты проявляемой нежности и во время рвущейся наружу, делимой на двоих страсти... И тут же... Селестен, звучащий усыпляющей бдительность музыкой, но со взглядом человека, который уже мысленно разделывает свою жертву, со своими манерами и движениями утончённого и воздушного аристократа, совсем не аристократично и с завидной готовностью завалившего собственную ученицу, с его, блядь, грёбанными красивыми руками, которыми он прямо сейчас продолжает поглаживать Лаванду по пояснице... Его Лаванду... У людей вообще бывают такие длинные пальцы? Какого хрена вообще происходит?

Ну же, Шим. Ты не можешь ошибаться. Ты не можешь отступить.
Ирландцы не сдаются...
Не хотят принять участие в разврате...
Не проходят мимо неприятностей...
Не идут на сделку, если нечего предложить...

Твою мать!
Да пусть даже он его придушит своими чёртовыми бесконечными пальцами!

- Профессор Фантен... Мы можем договориться.

* дерьмо! (франц.)
** дерьмо! (ирл.)
*** все и так знают, правда?

Отредактировано Seamus Finnigan (03.12.2016 14:29:09)

+4


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Прошлое » pécheur a toujours peur


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC