Hogwarts: Ultima Ratio

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Завершённые эпизоды » The Glambumble


The Glambumble

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

- дата: март 1998 года
- место: Хогвартс, подземелья, кабинет профессора Слагхорна
- участники: Теодор Нотт, Панси Паркинсон, немаловероятно присутствие npc-профессора Слагхорна и всяческих домовиков
- внешний вид: стильный, как положено
- краткое описание: Весенний прием Клуба Слизней не то, что на носу - уже на переносице, и профессору необходимы те, кто организует его лучшим образом. Под его руку попадаются провинившиеся и отданные Снейпом на отработки Нотт (вновь пытавшийся спереть под покровом ночи Распределяющую Шляпу), и Паркинсон (прирастившую пару жабр к шее храпящей соседки по комнате). Все бы ничего, но оба они отведали угощения, подсунутого коварным Забини - конфет с начинкой из патоки ипопаточника (Glumbumble), и теперь помимо презрения к низменному труду в виде развешивания шариков и скручивания из салфеток лебедей и бабочек, ими овладевают светлые суицидальные мысли и ипохондрия, граничащая с безумием. Устроят ли они прием, или же все закончится лежанием на полу и завыванием “She’s lost control”?

примечания

Ипопаточник (англ. Glumbumble) — серое мохнатое летучее насекомое, производящее патоку, которая вызывает печаль и ипохондрию, а также используется как противоядие от истерики, возникающей при употреблении в пищу лиcтьев алихоции.
Ипопаточник обитает в Северной Европе. Случается, что ипопаточник поселяется в ульях и портит весь мед. Гнездится он в темных и труднодоступных местах — например, в пещерах и дуплах деревьев.

Отредактировано Pansy Parkinson (29.02.2016 21:53:17)

+2

2

Панси нечасто позволяла себе унывать, но если позволяла, делала это, как и все остальное, в полную силу. Глаза ее наполнялись тоской трехсотлетней морской черепахи, а в голосе слышалась скорбь всех сирот Африки. Поводом могло служить что угодно - от гибели любимого сокола до закончившихся миндальных пирожных. Когда разложенной на девять голосов и спетой a capella хором эльфов и горничных песня про пушистого котеночка не могла поднять ей настроение, в ход шла тяжелая артиллерия - на свет извлекалась маленькая тиара из серебра с блестящими камнями, водружалась на голову Паркинсон и оставалась там до тех пор, пока тоска, паучьими лапами сжимающая душу Панси, не испарялась под сиянием диадемы.
Почему-то в обществе считается, что подобные методы борьбы с печалью доступны юным леди не старше десяти лет. Паркинсон и на седьмом курсе не считала зазорным хранить в ящике прикроватного столика тиару и надевать ее в минуты тоски и тяжелых мыслей. Во избежание завистливых взглядов, однако, она скрывала свой секрет борьбы с меланхолией от соседок по комнате. И друзей. И вообще всех окружающих.
Впрочем, поводов печалиться у Паркинсон в последнее время давно уже не было - расстраиваться из-за такой мелочи как отработка у профессора Слагхорна за незначительную провинность слизеринка считала ниже своего достоинства. Навернув любезно предложенных Блейзом конфет и сообщив ему, что такие запонки уже двадцать лет как вышли из моды, Паркинсон отправилась в кабинет декана Слизерина наводить там лоск и превращать сборище снобов и заучек в мало-мальски приличный светский прием. Кабинет преподавателя Зельеварения был перенесен из подземелий в просторную комнату с окнами - обитель слизеринцев из-за сырости вызывала у декана радикулит, а его любимые вафли переставали быть хрустящими уже через пару часов, что создавало совершенно невыносимые условия для существования. По этой причине Клуб Слизней лишился атмосферы мрачной таинственности, фоновой музыки подземельной капели и соседства с обителью привидений, зато мог хрустеть печеньем и любоваться светом луны, падающим в окна, во время собраний. По непонятным для Панси причинам, она в этот клуб не входила, что в ее глазах автоматически приравнивало эту организацию по уровню престижа к книжному клубу для тех, кому за пятьдесят, или к собраниям любителей ароматических свечек. Но декан есть декан, а повинность есть повинность, и раз уж Паркинсон попалась на попытках модификации соседки с целью поспать в комнате без посторонних шумов (Милисента храпела, как канадский лесоруб), то ничего не поделаешь, придется скрутить пару салфеток в форме лилий и придать слегка захламленному кабинету праздничный вид для торжественного ужина.
Однако, по мере приближения к обители Горация Слагхорна, Паркинсон чувствовала себя все более угнетенной и несчастной. Душа печально заныла, словно в ней скребли гриндиллоу, а собственное отражение в окне показалось Панси бледным и некрасивым. Скорбно сдвинув брови, слизеринка толкнула дверь в кабинет и тяжело вздохнула - окружающий мир прямо на глазах терял краски, подбородок начинал предательски дрожать от одной лишь мысли о том, сколько всего предстоит сделать. И не только от этой мысли.
“Пройдет пара лет, и я растолстею”, - обреченно подумала Паркинсон, ощупывая свою талию. “Берси уйдет от меня в леса, а меня, растолстевшую и неповоротливую, во время прогулки в аниформе  поймает охотник и пустит на шубу для какой-нибудь полукровной провинциалки”, - из груди вырвался прерывистый всхлип. Вошедший в кабинет Теодор застал душераздирающую картину - Панси сидела на полу и обнимала ножку стола, подбородок ее дрожал, а из глаз готовился извергнуться Атлантический океан.
- Теодор, ты знаешь песню про пушистого котеночка? - жалобно спросила Паркинсон. - Спой мне, иначе я затоплю все семь этажей слезами. Мне так грустно. Надежды на будущее нет. Все бесполезно. Зачем мне дана такая красота, если я все равно закончу дни в виде муфты продавщицы Твилфитт и Таттинг?
Когда Панси волновалась или была опечалена, она обычно перескакивала через несколько ходов в логической цепочке и могла выражаться немного загадочно.

Отредактировано Pansy Parkinson (04.03.2016 14:30:25)

+3

3

Настоящая любовь не знает преград и слова «нет». Она подталкивает тебя к безрассудствам, бросает из крайности в крайность, призывно манит, а стоит потерять бдительность, бьёт со всей силы, словно загонщик по бладжеру. Именно это и произошло с Теодором – удар, суровый удар судьбы, в очередной раз разлучивший его с единственным, что было дорого сердцу Нотта-младшего. (За исключением ворона Хаксли, отцовского золотого запаса, коллекции кушаков и чудесного пурпурного галстука с узором в виде подковок.) Распределяющая шляпа была близка к нему как никогда, он почти добрался до предела своих мечтаний, когда суровый рок, для разнообразия принявший облик профессора Снейпа, сомкнул над Тео свои ледяные, пахнущие гербицидом пальцы. Серьёзно, директору следовало бы носить варежки.
У Нотта даже была одна пара в запасе – чудесные, собственноручно связанные варежки в виде двух панд (пандарежки, как он их называл). Их-то Тео и предложил директору в обмен на час проката годрикова головного убора. Но то ли Снейп уловил в этом невинном акте альтруизма коррупционный мотив, то ли испытывал неприязнь к пандам – шляпа отправилась назад на полку, а Нотт-младший – на исправительные работы. Отвергнутый, но не сломленный.
Боль любовной разлуки известна многим, если не по личному опыту, то по рассказам Кровавого Барона. Вот и для Тео настала очередь познать её. Даже утешительные конфеты Забини не смогли склеить разбитого на кусочки сердца, а ведь Теодор слопал их столько, что с лихвой хватило бы починить целый сердечно-сосудистый завод. И работа на благо Клуба Слизней ничуть не приподняла его настроения. Как правило, любая работа производила на него удручающий эффект.
Случись Плаксе Миртл встретить сейчас Нотта, ей хватило бы одного взгляда на его понурые плечи, чтобы отказаться от попыток занудеть школьников до смерти. Скриком «Этот талант мне не превзойти» она бы покинула замок, чтоб проводить детские утренники в Больнице Святого Мунго.
Дверь в кабинет Слагхорна раскрылась с могильным скрипом. Теодор задержался на пороге, мученически оглядывая пространство перед собой – комната пыток, где каждый предмет напоминал о том, что он потерял. Твидовый сюртук декана, оставленный на спинке стула, замечательно смотрелся бы со шляпой – судя по виду, их сшили в одну эпоху. Абажур лампы очертаниями походил на конус. Даже арфа, неизвестно зачем стоявшая в углу, и то намекала на присутствие купидончиков, кружащих вокруг более удачливых в любви. Теодор громко вздохнул, причём вложил в это действие ресурсы всего своего тела, а были бы поблизости другие, позаимствовал бы и у них.
Впрочем, тело здесь всё-таки нашлось, и вскоре дало о себе знать. Из-под стола раздался голос Панси Паркинсон, чуть более жизнерадостный, чем плач мандрагоры.
Я знаю только песню «Том-поэт утопился в колодце». Ни за что не догадаешься, чем она заканчивается, – ответил Тео и, на случай если Паркинсон всё же не догадалась, пояснил: – Том топится в колодце.
Теодор закрыл за собой дверь, подобно Снейпу, несколькими часами ранее закрывшему Нотту свет солнца. Он подошёл к столу, возле которого унывала Панси, и начал рассматривать разложенные на нём предметы – мишуру, свечи с запахом корицы и мёда, белоснежные салфетки и прочие пыточные принадлежности. Здесь явно не хватало слабых ядов – жабьей слизи или каких-нибудь гнилостных водорослей.
Ещё раз вздохнув, он с чувством запел, верный своему слову и Распределяющей шляпе, которую будет любить вечно:

Расскажу легенду Тома –
Он поэтом слыл у нас,
У волшебного колодца
Его смерти пробил час.

Том влюбился в свою музу,
Он писал о ней стихи.
Говорил ей о богатствах
И прощал ей все грехи.

Но однажды его муза
Вдруг исчезла в никуда.
Том нашёл её одежду
У соседнего пруда.

Чёрны волны, бледно тело,
И пропал любимой след.
Понапрасну Том звал деву –
Славный был у рыб обед.

Ночь спустилась, вместе с нею
К Тому вышла из воды
Леди Молний, что зовётся
Ведьмой боли и беды.

И сказала Леди Молний:
Чтоб вернуть…
А тебя-то сюда за что?

Последняя фраза принадлежала не столько Леди Молний, сколько Господину Бури, как Нотт безуспешно  пытался заставить окружающих называть себя. Он сполз под стол к Панси, попутно захватив одну из салфеток, чтобы вытереть выступившие на правом глазу слёзы.
Просто ему было очень жалко Тома.
И да, Теодор Нотт плакал только одним глазом.

Отредактировано Theodore Nott (06.03.2016 14:12:36)

+2

4

Так как в песне про котенка не было муз и смертей, а был только пушистый котеночек, которого поющий уговаривал помурлыкать и заснуть, на Панси этот шедевр фольклора обычно производил умиротворяющее действие. От печальной баллады в исполнении Нотта же по карамельным щекам ее заструились чернильные от туши и подводки слезы, а душу потянуло куда-то в озеро вслед за Томом.
- Неет, его муза была так юна и прекрасна, - всхлипнула Паркинсон, представляя на главных ролях в этой баллады, разумеется, себя и Тора. - Наверняка они только-только обручились и наконец-то могли быть вместе, зачем их разлучила эта стерва! - проклятия, посыпавшиеся на голову Леди Молний, были заглушены салфеткой, в которую Панси элегантно высморкалась. - Эта история напомнила мне о том дне, когда я нашла нашего садовника в колодце, - тяжело вздохнула слизеринка. - Я подумала, что это водяной, и пыталась узнать у него, почему он так воняет, если все время живет в воде и может помыться в любой момент. Еще я требовала у него позвать русалок, но он так печально молчал… Возможно, его музу тоже сожрали рыбы. А может быть, он просто слишком много пил, - печально заключила Паркинсон и шмыгнула носом. - За что меня? О, со мной поступили так несправедливо, - с видом обманутой невинности пожаловалась Панси Нотту. - Для того, чтобы выглядеть восхитительно каждый день, мне нужно спать не меньше пяти с половиной часов. Не меньше! - заметила она, воздев к потолку наманикюренный перст. - А со звуками, которые Булстроуд издает во время сна, создается впечатление, что спишь возле работающей каменоломни, причем часть шахтеров бастует, а часть завалилась спать и храпит так, что стены сотрясаются, - с негодованием поджала губы Панси. - Я не сплю, Теодор, и теряю свежесть и сияние! Круги под моими глазами давно уже объявили себя независимой территорией, они так черны, что в них можно искать нефть! И все из-за проклятой неправильной носовой перегородки Милисенты. Я не готова переносить такие страдания! А еще я прекрасная подруга, готовая помочь в решении беды. Раз Булстроуд не могла дышать носом, я насыпала ей в крекеры жаборослей. Она должна быть мне благодарна, но вместо этого два дня ходит в шарфе и шарахается от меня, - пожаловалась слизеринка, после чего ее мысли вернулись к предыдущему разговору.
- Вот кому бы точно не помешали жабры, так это бедному садовнику Марио, - вздохнула Паркинсон, сворачивая из окрашенной ее слезами в черный салфетки подобие надгробия. - Ну а тебя за что сюда отправили?

+4

5

Баллада о Томе-поэте многим, как и Панси, напоминала о дне… но, как правило, колодца. Пока она изливала Тео душу – или что там задаёт температуру внутри злобных слизеринок, сам Нотт предпринял отчаянную попытку восстать. Сложно подняться на ноги, когда жизнь ударом отправила тебя под стол, где хочется свернуться в клубок, обнять себя за ноги и царственно позволять миру вращаться вокруг.
Но и слушать историю про акустические этюды Булстроуд было настолько тошно, что Тео заполз в вертикальное положение, оправил мантию и осмотрелся в поисках орудия достаточно сильного, чтобы свести счёты если не со своей, то с чужой жизнью. Или хотя бы поставить её на паузу. Он уже кровожадно осматривал пилочку для ногтей, которую декан так нецеломудренно оставил на виду, как возникшая пауза отвлекла его внимание. И, возможно, вовремя оконченный рассказ спас Паркинсон от фокуса с перепиливанием ассистентки.
О, это очень грустная история, наполненная предательством, приключениями и подвигами. Моими, разумеется. Не раз мне приходилось заглядывать смерти в лицо, но лишь сегодня она посмотрела на меня в ответ. Всё, что тебе нужно знать: я проиграл битву, но война ещё впереди.
Впрочем, Тео был вовсе не уверен в этом. Обычный оптимизм оставил его. Раньше, когда обитатели Хогвартса видели Нотта, он был в спешке, в делах и однажды в рыцарском шлеме. Теодор не всегда мог точно сказать, куда он торопится, однако ощущал в себе неизъяснимый импульс, направлявший его вперёд: так ветер гонит облака, так Гремучая ива скидывает белок, так хаффлпаффцы набрасываются на бекон. В подобные моменты он не ходил, а стремительно передвигался, его взгляд горел, его речь гремела, его вещи, как правило, оказывались забытыми позади. Кто-то назвал бы это энтузиазмом, иные же использовали термин «пикси ущипнул за зад».
Куда это ушло? Где тот пикси? Теодор не знал. Никогда прежде он не чувствовал себя таким беспомощным.
Одно это слово вселяло в него ужас, сравнимый разве что с дьявольскими силками. Как и попавший в них, Нотт чувствовал, что вокруг него сжимаются удушающие объятия, но чем сильнее противился им, тем в большее уныние впадал. Оставалось только одно: смириться, сжаться в комок и надеяться, что твои конспекты по травологии и Забини перейдут по наследству кому-то достойному.
Впрочем, Нотты не из тех, кто отступает при малейших трудностях. Да, Тео при них визжит, паникует и иногда падает в обморок, но никогда не отступает.
Нотты всегда ищут возможность и путь к спасению. Вот и сейчас Теодор искал. Он уже посмотрел под столом, а теперь прошерстил все шкафы и даже заглянул в котёл. Тут-то его взгляд наткнулся на сундук, увесистый замок на котором лучше всяких знаков предупреждал: не суй свой нос, Теодор Нотт!
Он достал палочку и попробовал отпирающее заклинание. Сундук гордо его проигнорировал. Что декан может хранить в сундуке, тщательно запертом и защищенном от чар? На этот вопрос может быть только один ответ.
Панси, я знаю, где Слагхорн держит пирожные для приёма. И я их нам достану.
Чудодейственное средство! Лекарство для его измученной души! Вот оно спасение, только руку протяни – если твоя рука, конечно, умеет проходить через стены и препятствия. Теодорова умела, но не через все.
Тут очень кстати пришлась обнаруженная ранее пилочка.
Несколько минут Теодор сосредоточенно кряхтел, склонившись над сундуком. Он ковырялся пилочкой в замке, уговаривал механизм не глупить и слушать старших и даже попытался подкупить его обещанием лучшей жизни в гостиной Слизерина. В конечном счёте ласковая физическая сила победила и замок приветственно щёлкнул изнутри.
Прежде чем раскрыть его, Теодор повернулся к Панси, очень серьёзно посмотрел на неё и торжественно произнёс:
Я расскажу тебе кое-что, чего не рассказывал никому. Просто сейчас мне нужно поделиться этим, и если бы кроме тебя рядом был ещё кто-то, поверь, я бы выбрал его, – он вздохнул, сглотнул и собрался с силами. – Однажды я был маленьким. Я гостил у бабушки с дедушкой в поместье. У них есть сад. Я забрался туда и сорвал с дерева яблоко. Я откусил сразу половину, а из другой половины на меня посмотрел большой червяк. Конечно, ты скажешь, что червякам сложно смотреть, ведь у них нет глаз, но именно этот отлично справился. Он так смотрел на меня, Панси, так смотрел… Я никогда не забуду этот взгляд!
Развернувшись, он открыл сундук. Изнутри на него глядело нечто рогатое, покрытое чешуёй, наделённое природой клыками и плохими намерениями. Глядело так, будто Теодор откусил половину его яблока в самый неподходящий для этого момент.
Он поспешно захлопнул сундук и на всякий случай сел сверху.
Там сидит какая-то страхолюдина. Это ты её так? Кому ты ещё пыталась помочь?

+2

6

- Судя по твоему описанию, там моя бывшая соседка по комнате, - Панси отвлеклась от оригами и, отбросив свернутое из салфетки надгробие, нашла в себе силы выползти из своего укрытия от безумного и жестокого мира. - Рада, что она нашла свое место в жизни.
"Рада" было слишком красочным и, безусловно, чересчур оптимистичным определением состояния девушки, однако броуновское движение Нотта в пространстве кабинета и обещание пирожных ее несколько оживило. Не настолько, впрочем, чтобы вспомнить, зачем они все - она сама, Нотт, и страхолюдина - собрались здесь, и перейти к непосредственному выполнению обязательств. При упадке настроения необходим сахар, а Паркинсон требовалась целая сахарная кома, чтобы вытолкать скребущих душу кошек прочь.
- Профессор Слагхорн хранит угощение в ящике стола, - вспомнила Панси. - Как-то он вызвал меня на серьезный разговор о моих оценках и подал к чаю вчерашние вафли, неслыханная жестокость, - пожаловалась слизеринка, добравшись до письменного стола преподавателя и дернув за ручку выдвижного ящика. Ящик был предусмотрительно опустошен.
- Нет, - схватилась за сердце Панси. - Нотт! Если у тебя в карманах не завалялись фисташки в шоколаде, мы обречены! Мы умрем здесь, Теодор! - стадия уныния перешла в стадию отчаяния, и Паркинсон схватила товарища по несчастью за плечи. - Но нам нужно успокоиться и сосредоточиться. Без истерик, мы со всем справимся, слышишь?
Подступающую панику Панси мудро отогнала пощечиной, но, не способная причинить боль себе, обрушила удар на Нотта. Это значительно ее успокоило.
- Теперь, когда мы можем мыслить здраво, давай подумаем, - Паркинсон отскочила подальше от греха и от Нотта, который мог принять ее попытку привести их обоих в чувства в штыки. -  Представь себя семидесятилетним лысым деканом с плюшевым сердцем, радикулитом и любовью к сахарным перьям. Куда ты спрячешь то, что нужно прятать от своих талантливых и смекалистых студентов?
Панси скрестила руки на груди и принялась измерять шагами расстояние от одного шкафа с ингредиентами до другого.

Отредактировано Pansy Parkinson (02.04.2016 16:45:51)

+3

7

На всякий случай Тео запустил в сундук запечатывающим заклинанием. Если ему захочется стать жертвой нападения чего-то агрессивного и жуткого, он просто предложит Милисенте прогуляться к озеру. Сейчас даже такая смерть не казалась ему особенно жестокой.
Слышу, но не верю, – он впечатал ладонь в лицо Панси и оттолкнул её подальше. Человеческая близость сейчас претила ему – впрочем, как и рамки приличий.
Однако Паркинсон намёков не понимала, поэтому продолжили курс на сближение и влепила Нотту пощёчину. Ему понадобилось несколько секунд, просто чтобы проморгаться. В который раз Тео убедился, что все неприятности в мире ведут свою родословную от женщин. Если бы зло было сапогом, то Паркинсон угадала б с размером.
Ты, наверное, не в курсе, но я бью девчонок, – наконец мрачно предупредил он, однако не стал подкреплять слова действием.
Крепости в нём сейчас было, как в фестралах очарования. Даже волосы, и те отказывались стоять игривым ёршиком и грустно опадали по обе стороны головы. Теодор уселся на стол. На его щеке горел отпечаток ладони.
Где никто не будет искать. То есть в будущей могиле. Потому что могилу того, кто при жизни зажал мне пару конфет, я уж точно не навещу.
Тем временем зоркое ноттовское око приметило связку лент, которыми, как предполагалось, они должны были украсить кабинет. Пробормотав «Акцио», он запустил пальцы в ворох, который хоть и был разноцветным, но никак не мог украсить его жизнь.
А вот у моей могилы всегда будет очередь. Наверное, придётся выставлять охранников. Я всегда думал, что умру молодым, – сообщил он, распутывая зелёно-серебристый шёлк. Тео ненадолго задумался, как лучше использовать его: в качестве модного аксессуара или орудия самоубийства, но, так и не определившись, просто повязал себе на шею бантом. – Мой срок всё ближе и ближе, Панси. Мир изменился. Я чувствую это в земле, вижу в воде, да и в воздухе стало попахивать.
Он откинулся назад и растянулся вдоль стола, раскинув в сторону руки и изучая люстру. Её хрусталики наводили на мысль, что Нотту-младшему, пожалуй, стоит обрести покой в хрустальном гробу.
А ведь у меня было такое будущее, Панси, такое будущее! Я мог приручать драконов. Я мог руководить шоколадной фабрикой. В честь меня рисовали бы натюрморты и ставили бы балеты. Но я снежинка. Я красивая и недолговечная. Я растаю, когда наступит лето моей жизни. Ах, как всё это грустно, – он потянулся поправить ленту и свалился на пол.
Всё-таки он был снежинкой, а снежинкам свойственно падать. И, раз уж на то пошло, кружиться.
Из-под стола тут же раздалось:
Кстати, мы с тобой можем вместе лечь спать. Но что-то мне подсказывает, что я не высплюсь. А ты вообще не проснёшься.
Впрочем, Нотты пусть и унывают, но без боя не сдаются, особенно когда на кону их жизнь, репутация и вон та печенька, которую Теодор только что заметил. Да, под шкафом. Да, надкушенная. Но, с другой стороны, неизвестно, сколько времени им с Панси придётся провести здесь, и война за еду может закончится кровопролитием. А Тео сегодня уже видел её в деле.
Он решился на смелый маневр и медленно, стараясь не обращать на себя внимание, пополз к шкафу. На всякий случай он огляделся, чтобы проверить, не увязалась ли девчонка за ним следом. Единственная вещь страшнее, чем увидеть дьявола – это потерять его из вида.
А достигнув цели, он ловко подцепил печенье – всё в пыли и с налипшими на него кусочками, по цвету напоминающими шоколад… Теодор уже готов был слопать его, но всё же вовремя опомнился. Он хотя только что пал, но не настолько низко. Остатки совести колебались где-то на дне бутылки, в которой полагается хранить подобные качества. Он вздохнул.
Хочешь? – протянул Тео угощение Панси.

+3

8

Предложения поспать вместе от молодых людей Панси принимала к рассмотрению не ранее, чем после трех совместных ужинов и восьми полуночных прогулок вокруг Астрономической башни. И чаще всего отказывала даже после этого всего: быть девицей из хорошей семьи - значит соблюдать железные принципы благопристойности. Да и ситуация вместе с Теодором к кокетству располагали еще меньше, чем бранч с бабулей Паркинсон (которая, по злой иронии судьбы, страдала одноименной болезнью). И даже очевидно оторванное Ноттом от сердца печенье, которое, судя по его виду, было выплюнуто еще самим Годриком во время пирушки в честь основания Хогвартса, не настроило слизеринку на благодушие. Всплеск активности прошел мгновенно, и Панси, не желая следовать примеру товарища по факультету и грустить на жестком полу, решила погрустить в деканском кресле. Оно пахло пролитыми чернилами, средством от моли и немного - ананасами. “Совсем как шаль бабули Паркинсон”, - подумала девушка и трагически всхлипнула.
- Ты самая громкая и вздорная снежинка из существующих и существовавших, - сварливо заявила слизеринка. - И нет, я не хочу это печенье. Умереть, отравившись или подавившись им - это так пошло. Я предпочла бы отправиться на луга к Мерлину в своем лучшем пеньюаре, переболев чахоткой - от нее так проступают скулы и блестят глаза! А потом обо мне написали бы печальный роман, - глаза ее вновь заволокла дымка печали. - И на мою могилу приходил бы каждую ночь Бе…
Заупокойный дуэт превратился в трио весьма внезапно - профессор Слизнорт вплыл в кабинет в той же манере, в какой обычно появлялся на занятиях - мягко ступая туфлями с загнутыми кверху носами, распространяя вокруг себя ауру уюта и благодушия.
- Мисс Паркинсон, что за несчастье с вами произошло? - сердобольно поинтересовался он, отмечая тем временем, что состояние кабинета было далеко от приемлемого для весеннего собрания Клуба. - И где, позвольте узнать, мистер Нотт, что должен был помогать вам?
- Он несколько подавлен и хочет растаять, покинув этот бренный мир, - скорбно сообщила Панси, кивнув на стол, под которым готовился покоиться Теодор. - Должна заметить, что я тоже не испытываю прежнего энтузиазма к жизни, - поджала губы Паркинсон. - И даже ваши шоколадные вафли вряд ли способны вернуть мне прежний оптимизм. Как проще все было в молодости! В одиннадцать лет не думаешь о том, что все тщетно и все мы обречены гнить в могилах в царстве несбывшихся надежд.
- Мистер Нотт, поднимитесь немедленно, вас же продует, что я скажу вашему папеньке! - Гораций был несказанно взволнован состоянием студентов. - Собрание вот-вот начнется, я вынужден настойчиво просить вас перенести поминки по своей юности на другое время.

+2

9

У Теодора в запасе была пара комментариев и по поводу чахотки, и по поводу романа в честь Панси, а особенно жестоко он собирался пройтись по её пеньюару – однако в этот момент в кабинет вошёл декан, и мысль пришлось попридержать.
Тео подозревал, что произошедшее с Панси несчастье – он сам. Поэтому медленно попытался встать с пола и с третьей попытки даже преуспел в этом нелёгком начинании. Он заполз на стул, оттуда медленно перетёк к столу, и вот уже, пошатываясь, занял стратегически выгодное вертикальное положение.
Я здесь! – гордо сообщил он собравшимся эту замечательную новость.
Похоже, Слагхорн не разделял их настроений. Его обуревала жажда действия – и, что самое печальное, действовать должны были Тео и Панси. С этой концепцией Нотт-младший был категорически несогласен.
Но как вы не понимаете, профессор. Другого времени не будет! Время – иллюзия, которой мы обманываем себя и друг друга. Мы всегда откладываем главное напоследок, но этот «последок» никогда не приходит. Мы считаем минуты, а часы упускаем сквозь пальцы и тратим их бездарнейшим образом. Вот вы говорите – скоро наступит собрание. Для чего же нам собираться? Ведь только в толпе человек способен почувствовать себя одиноким. Уж лучше сразу в изгнание! – он патетично взмахнул руками, указывая куда-то вдаль – судя по направлению, изгоняться Тео собирался в Большой зал, желательно ко времени ужина.
И вообще. Дайте мне ещё одно печенье. Я человек современный, у меня склонность к саморазрушению.
В последний час Тео превратился в завзятого коллекционера разрушительных привычек, дурных мыслей и упаднических настроений. Если задуматься (а этого он не одобрял), подобных склонностей за собой Нотт-младший раньше не замечал.
Голод моего сердца – ничто в сравнении с голодом моего живота. Если бы не конфеты Забини, мой дух уже давно покинул бы тощее, но прекрасное тело. А вы, надменные потомки… Хм.
Он неожиданно прервал свою тираду, которая в любых других обстоятельствах произносилась бы с видом гневным и глазами горящими, но сейчас читалась монотонно, как заученный наизусть параграф по зельеварению.
А ведь, если вспомнить, до встречи с Блейзом у него было замечательное настроение. Конечно, общение с Забини производит на людей угнетающее действие, но у самого Тео давным-давно выработался иммунитет к нему.
Панси, – он подошёл к девушке, взял её за плечи, проникновенно заглянул в глаза и на всякий случай хорошенько встряхнул. – Ты сегодня, случаем, с Блейзом не общалась?
Теодора терзали смутные сомнения. И чудовище, каким-то образом выбравшееся из сундука и теперь вцепившееся в его левую штанину.

+1

10

Вряд ли какая-то еще работа сулила большую тренировку силы духа, чем работа декана Слизерина. Проработавшие на этой должности более двадцати лет гарантированно обзаводились нервным тиком, склонностью к инсультам и радостными снами, в которых Хогвартс горит адским пламенем, но Горация чаша сия миновала по причине природного благодушия и умения найти к подопечным индивидуальный подход. Но даже его педагогический гений сейчас боролся с желанием бросить стол в окно.
- Мистер Нотт, - строго повторил профессор Слагхорн, выдавая степень своего расстройства лишь подрагиванием левой щеки. - С какой стати, позвольте узнать, вы выпустили из сундука моего кинкажу? Он очень стеснительный, от лишнего внимания начинает линять и у него просыпается склонность к каннибализму. Жизель, дорогая, вот, возьми печеньице, не стоит есть ногу этого юного джентльмена, - избавив штанину Теодора от доморощенного чудовища, подаренного профессору одним из бывших учеников, магозоологом и по совместительству контрабандистом, Гораций принял важное решение, обычно помогающее решить все проблемы.
- Пожалуй, я заварю чай, - заявил он и направился к камину, предоставляя Паркинсон и Нотту выяснить, кто был повинен в их приступе меланхолии.
Панси тем временем напрягала память. Память была девичьей, а значит, вопреки стереотипам, прекрасно сохраняла все малозначительные мелочи прошедшего утра, вроде помятой блузки Астории, нового подбородка у Алекто Кэрроу и черта, плясавшего мамбу в глазах Забини, протягивающего ей коробку конфет. Исключительно по невнимательности, отвлеченная его запонками и мыслями о предстоящей отработке, Панси не восприняла черта как тревожный сигнал и умяла три конфеты, прежде чем обеспокоилась количеством собственных подбородков.
- Ты знаешь Блейза, если ему что-то от тебя нужно, избежать общения с ним не выйдет, даже если обернуться глухонемым эскимосом, не знающим ни слова по-английски, - вздохнула Паркинсон. - Он лишь воспринимает все трудности как вызов и медленно пробирается к тебе, чтобы смять твои мозги в гуакамоле и употребить с тако. Но сегодня утром он был ко мне очень мил, угостил меня конфетами и ласково назвал выдрой. Я вежливо пожелала ему пожевать лопухов и пошла на отработку. Думаешь, он обиделся и проклял меня? А ты ему что такого сказал? - удивленно хлопнула ресницами Паркинсон.

+2

11

Тео был практически уверен, что Блейз говорит по-эскимосски – вот ещё стало больше на народ, который он может изводить своими рассказами про отличии игры на укулеле от игры на кавакиньо.
Как будто только этим и интересуются эскимосы в своей Эскимосии, – мысленно закатил глаза Нотт.
А потом закатил их и буквально.
Что я ему сказал? Что галстуки идут только мне, а он в своих напрасных попытках приблизиться к совершенству стиля абсолютно жалок. Что его часы сломал я, когда случайно ударил по ним молотком пятнадцать раз, а потом ещё трижды уронил с Астрономической башни. Что его мать любит меня больше, чем его. В общем, обычная дружеская болтовня, – Тео махнул рукой. – Он не обиделся – стал бы он делиться конфетами, если бы затаил злость? Ведь месть – это блюдо, которое нужно подавать… с шоколадом! – последнюю фразу Нотт-младший сопроводил смачным шлепком по собственному лицу – он закрыл ладонью глаза и покачал головой, согбенный под тяжестью снизошедшего на него прозрения.
Теодор Нотт был слишком воспитанным мальчиком, чтобы произнести вслух все ругательства и проклятия, которыми сейчас мысленно покрывал курчавую голову Забини, вмиг разжалованного из лучших друзей в приятели.
Панси! – воскликнул Тео патетически, приобнимая девушку за плечи и разворачивая к свету, функцию которого в их жизни временно исполнил профессор Слагхорн. – Мы с тобой стали жертвами коварства, предательства и кондитерских изделий! Конфеты Забини – это по их вине мы оказались у черты, из-за которой нет возврата. О, почему самые прекрасные создания в этом мире так жестоки?
Последняя ремарка относилась, естественно, не к Забини, а к конфетам.
В былые времен Теодор немедленно бросился бы сворачивать горы, изобретать велосипеды и открывать Америки; но сейчас его сил хватило только на то, чтобы не разрыдаться. Хотя слёзы уже выступили у него на глазах, в носу опасно защипало, а в горле возник ком, который вообще-то мог оказаться кадыком.
Теодор отпустил Панси, сделал несколько шагов к декану и, незаметно смахнув слёзы тыльной стороной ладони, спросил голосом столь жалобным, что, будь он котёнком на пороге Беллатрисы Лестрейндж, даже она мигом растрогалась бы и приютила его, наколдовав чашечку молока. Или отобрав его у соседей, попутно разрушив их дом.
Профессор! Скажите, существует ли зелье, которое незаметно можно было бы подмешать… ну, скажем, в конфеты. И если бы их потом съели, навскидку, юноша с отменным чувством стиля и непреодолимым обаянием и какая-нибудь девица. И потом они бы познали на себе пятьдесят оттенков меланхолии. И, как побочное действие, возомнили бы себя снежинками. Существует же? И есть к нему противоядие?
Теодор замолчал, довольный тем, как завуалировано ему удалось задать вопрос, не бросив на себя и тени подозрения.

+3

12

Людей неподготовленных и чересчур чувствительных суровая слизеринская дружба привела бы к психоаналитику, алкоголизму или к попытке броситься под поезд. Но те, кто привычен и закален, знают, что в среде серпентария комплименты почитаются за слабость и (или?) лицемерие, а от дружественной поддержки ожидают в спину сюрикен. Лишь мягкотелые хаффлпаффцы допускают щенячьи нежности с теми, кто им дорог и близок - слизеринцы держат в тонусе и не дают причин пустить растроганную слезу. Профессор Слизнорт взглядом пожилого бассета смотрел на Теодора, делящегося с однокурсницей особенностями его отношений с другом, и понимающе кивал - ему самому  в золотые годы учебы дорогой его товарищ перед катанием на Черном озере намазал коньки склеивающим зельем. До сих пор, спустя шестьдесят лет, они обмениваются  каждое рождество открытками с чихательным табаком внутри. Очевидно, что и молодой мистер Нотт вместе с мисс Паркинсон пали жертвой беспощадного проявления дружественных чувств Забини.
Панси же познавала горечь предательства, а патока ипопаточника, печально побулькивающая в ее крови, сгущала нависшие над ее головой метафорические тучи. Одна из туч имела лицо Забини и грохотала его же смехом.
- Негодяй! - воскликнула девушка с видом оскорбленной гордости. - Он за это заплатит! Воспользоваться слабостью и испортить три часа моей жизни! А если бы я сбросилась с башни? А если бы я, что еще хуже, покрасилась в блондинку? - с ужасом вопрошала она у декана, потому что вопрошать у самого Забини не имела возможности. - Профессор! Скажите только, что эта талантливая и невероятно красивая девушка и средних способностей паренек имеют шансы на исцеление! Они могут даже пообещать, что украсят зал к вашему ужину так, что тронному залу в Букингемском дворце станет неловко!
Гораций тем временем в памяти перелистывал справочник возможных смесей, способных вызвать столь плачевную реакцию у юных и резвых ребят, потом перешел на допрос.
- Ну-ка, господа, - внимательно глядя на студентов и потягивая чай, начал Слизнорт. - Ответьте мне на три простых вопроса. Куда уходит детство, умеете ли вы управлять колесницей и что такое сингулярность? На все три вопроса у вас один ответ, не правда ли?
Панси кивнула и всхлипнула.
- На все это я могу лишь сказать - какая к драклу разница, мне ненавистна моя жизнь, пойду-ка я утоплюсь.
- Ипопаточник! - торжествующе объявил профессор и даже отставил в сторону чашку. - Именно его патоку вы сегодня и откушали. Но не волнуйтесь, есть очень простое средство. Как же там… минутку, - он открыл дверцу шкафа с ингредиентами для зелий, долго и придирчиво рассматривал замаринованную лапку геккона, а затем будто невзначай сделал в сторону Теодора и Панси выпад с палочкой и произнес:
- Титилландо!
Как заставить плачущего смеяться, если он не воспринимает шутки? Естественно, остается метод столь простой и очевидный, пусть и немного грубоватый,  как щекотка.
- Потерпите, потерпите, юные леди и джентльмен, - размеренно прогуливаясь по кабинету, произнес Гораций. - Пять минут хохота - и к своей меланхолии вы еще долго не вернетесь.

Отредактировано Pansy Parkinson (14.09.2016 21:16:28)

+3

13

На несколько мгновений профессор Слагхорн стал героем Тео – его лучиком солнца в царстве мрака, уныния и непонимания. Но очень быстро на этот луч наползли тучи, потому что даже декан оказался недругом и совершенно по-предательски ударил их по самому больному – по подмышкам.
О, у слизеринцев достойный образец для подражания!
Если и было что-то в этом мире, чего боялся Нотт-младший, так это щекотки. Он был готов обматывать пятки тремя слоями вязаных носков, лишь бы их не коснулось перо какого-нибудь шутника. А уж обнимать себя он позволял только избранным: откройся один раз не тому человеку, и он защекочет тебя до икоты.
А самое ужасное, что окружающие люди совершенно не уважали эти чувство Теодора. Неважно, каков был ответ на вопрос, боится ли он щекотки: они всё равно тянули к нему руки и мерзко хихикали. Возможно, именно поэтому он и стал повсюду с собой носить волшебную палочку. Никогда не знаешь, где встретишь очередного маньяка-щекотилу.
В общем, духовная ипостась Теодора была крайне возмущена грязным приёмом Слагхорна. Однако плотская, земная ипостась залихватски смеялась, хваталась за животик и даже немного подпрыгивала на месте. Время от времени он посматривал на Панси, которую постигла та же участь: в глазах Нотта можно было бы прочитать мольбу, если бы их не застилали выступившие слёзы.
Но если подумать, что ему этот Слагхорн? Жалкий дилетантишко рядом с профессионалом высшего класса. Теодор и без заклинания смог бы рассмешить кого угодно! Он бы и Забини рассмешил, если бы тот после мошенничества с ипопаточником не скрылся с такой скоростью, что только дымок остался на том месте, где он стоял.
Судьба и Забини сегодня посмеялись над Ноттом. Он решил отомстить им тем же.
Спустя пять минут мести он, обессиленный, упал куда-то в район стула, тяжело дыша и утирая слёзы.
Сегодня они с Панси стали немного ближе. И намного злее. Однако теперь Теодор смотрел в будущее с радостью и оптимизмом – ведь видел там все те страдания, которые предстоит испытать Блейзу. Догадавшись, что однокурсница захочет тот же час снять с Забини скальп и заставить его исполнять в таком виде танец маленьких утят, Теодор схватил Паркинсон за руку, не давая машине мести двинуться напролом. В нём уже проснулся великий злодейский гений, которому тоска по прошлому и предчувствие грустного будущего не мешали мыслить в масштабах Хогвартса.
Панси, теперь мы должны действовать осторожно! Наша месть должна быть неожиданной и публичной. Сейчас Блейз ожидает удара. А мы нанесём его, когда Забини будет к этому не готов. Запомни: месть – это блюдо, которое нужно подавать в Большом Зале.
Он поднялся, оправил костюм и чинно поклонился профессору Слагхорну, с подозрительно сдержанностью благодаря его за оказанную услугу. В конечном счёте, долг платежом красен, и раз уж они с Паркинсон пообещали подготовить здесь всё к приёму Клуба Слизней – так тому и быть.
Докси его раздери, если Нотт не превратит этот кабинет в огромный праздничный торт с сюрпризом, выскакивающим изнутри, и вишенкой сверху.
Панси, нам понадобится 30 футов ленты, 50 гортензий и статуя единорога в полный рост.
Тео решил, что для достижения цели следует приблизить кабинет Слагхорна к идеалу стиля и красоты. И для этого комната была – приготовьтесь, сейчас вы получите роскошный новый глагол – теодороноттирована.

Отредактировано Theodore Nott (19.10.2016 19:24:40)

+4


Вы здесь » Hogwarts: Ultima Ratio » Завершённые эпизоды » The Glambumble


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC